Но эти единичные усилия слишком скромны, чтобы существенно изменить положение. И, к сожалению, нет никаких оснований ожидать, что будут приняты серьезные меры. Нужен смелый, бесстрашный трибун, который пробудил бы белое население, заставил бы его действовать. Однако трибуна нет, нет и ярких протестующих романов, подобных тем, которые заставили обратить внимание на судьбы «цветных» в Южной Африке и Америке. Вот почему белые австралийцы до сих пор преспокойно отбрасывали в сторону проблему аборигенов, ничуть не опасаясь, что она вернется, как бумеранг, и поразит их самих[8].
Австралоиды и австралийцы
едалеко от того места, где я встретился с обитателями резервации Лаперуза — метателем бумеранга Джо и его товарищами по несчастью, — ста восьмьюдесятью пятью годами раньше произошла первая в Новом Южном Уэльсе встреча европейцев с аборигенами. Ведь именно на южном берегу Ботани, круглого, мелководного залива, в десяти километрах к югу от Сиднея, Кук в 1770 году ступил на землю Австралии.
Иногда пишут, что капитан Кук открыл Австралию. Это неверно: еще в семнадцатом веке к западным берегам материка подходило не менее десятка голландских и английских капитанов. Но западная часть континента самая скудная и негостеприимная, поэтому ни одна из великих держав не стремилась утвердиться здесь. И никто не спешил посетить восточное побережье, пока капитан Кук, возвращаясь с Таити, не открыл его и не нанес на карту область от нынешнего штата Виктория на юге до самого северного мыса Квинсленда. Он был немало удивлен, обнаружив, что восток в отличие от запада богат плодородными землями, лесами и реками, берущими начало на склонах протянувшегося параллельно берегу хребта.
В короткой истории Австралии это событие, понятно, занимает видное место. Но и для нас, северян, оно не лишено интереса: одним из спутников Кука был ученик Линнея, швед Даниель Соландер, веселый, добродушный толстячок, который любил пестрые жилеты и шумную компанию. Кстати, Кук назвал залив «Ботани» потому, что Соландер и его начальник, состоятельный английский ботаник-любитель сэр Джозеф Бенкс, нашли на здешних берегах множество новых, удивительных растений.
Через два-три дня после посещения резервации Лаперуза мы снова приехали к заливу Ботани, чтобы на пароме переправиться в парк Кернелл, разбитый на тоал самом месте, где высаживался капитан Кук. Но паром не появлялся — то ли был поломан, то ли команда бастовала заодно с докерами. Пришлось объезжать залив, а это было два часа пути, притом куда более утомительного, чем мы ожидали. Сперва — задымленные фабричные кварталы, затем — длинный-предлинный дачный поселок, дальше — забитая машинами дорога вдоль пляжа и через мангровое болото, из которого торчали тысячи жердей — признак устричной плантации. И, наконец, мы забуксовали в песке, в окружении серебристых нефтяных цистерн. Едва не сдались, но все-таки нам удалось пробиться сквозь песок к парку Кернелл. Здесь воздвигнут обелиск в честь Кука; есть памятник и Соландеру, но, разумеется, поскромнее, он сделан из шведского гранита на средства шведов, переселившихся в Австралию. Весь мыс севернее Кернелла, названный именем Соландера, превращен в заповедник.
Мы сели отдохнуть на траве. Рядом два семейства пили чай, чуть дальше молодежь играла в крикет. Маленькая речушка, низкие, сильно разрушенные береговые скалы… Место, где Кук впервые увидел австралийских аборигенов.
На островах Тихого океана капитан Кук повидал всяких дикарей, но обитатели здешнего побережья поразили даже его странным поведением. Вот что он записал:
«Корабль бросил якорь по соседству с поселением в шесть-восемь хижин. Пока спускали на воду шлюпку, мы приметили выходящих из лесу старуху и троих детей, каждый из них нес вязанку дров. Навстречу им из хижин вышли еще трое детей, поменьше. Старуха то и дело поглядывала на корабль, но не обнаруживала никаких признаков страха или удивления. Она быстро разожгла костер. Вернулись с рыбной ловли четыре лодки, которые мы видели раньше. Мужчины втащили лодки на берег и принялись готовить обед, по-видимому, ничуть не обеспокоенные нашим присутствием, хотя мы стояли всего в полумиле от них».
Конечно, Кук не ждал, что аборигены примутся плясать от радости, что их наконец-то открыли, но столь явное равнодушие хоть кого могло озадачить. Впрочем, как только он приблизился к берегу, картина изменилась. Двое отважных воинов — юноша и пожилой абориген — подошли к воде, грозя копьями и что-то сердито крича. Кука сопровождало человек сорок, вооруженных мушкетами. Разумеется, аборигены не могли знать, что такое мушкеты, и все-таки нужно отдать должное мужеству этих людей, не побоявшихся выступить против многочисленного противника.
Кук велел гребцам сушить весла и попытался знаками объяснить воинам, что хочет лишь пополнить запасы пресной воды. Однако те продолжали угрожать копьями; тогда по приказу Кука один из моряков выпустил в воздух заряд дроби. Юноша от испуга уронил копье, но второй воин стал кидать камни в гребцов и не унялся, пока новый выстрел не попал ему в ногу. Он отступил, однако тут же появился снова, держа в руках деревянный щит, и вместе с осмелевшим юношей перешел в наступление. Но запас копий скоро кончился, и, когда англичане выстрелили еще раз, оба отошли. Кук добавляет, что, как ни странно, все это время множество аборигенов спокойно глядели на них со стороны, точно речь шла о состязании копьеметателей на стадионе…
Кук провел неделю в заливе Ботани, но так и не разобрался в психологии аборигенов. С присущей ему откровенностью он записал напоследок в судовом журнале:
«Все виденные нами туземцы ходили совершенно нагие, их численность здесь, по-видимому, невелика. Они живут не общинами, а разбросанно вдоль побережья, точно животные. Мы мало что узнали про их образ жизни, так как нам не удалось поближе соприкоснуться с ними. Они не трогали тех предметов, которые мы оставляли в их хижинах».
Продолжая свое плавание вдоль побережья, Кук и его спутники не узнали о местных жителях почти ничего нового, отметили только, что аборигенов отличает «чрезвычайно своеобразная внешность». Подобно тем путешественникам, которые еще раньше посетили западное побережье, Кук нашел обитателей Австралии очень некрасивыми: темная кожа, низкий лоб, широкий нос, длинные руки и ноги, густые волосы и бороды. Конечно, красота и уродство — вопрос вкуса (кстати, аборигены, в свою очередь, считают нас, европейцев, отвратительными на вид), но можно согласиться с Куком, что аборигены показались ему необычными людьми. Первые поселенцы называли их ниггерами или — если хотели выражаться повежливее — австралонеграми; последний термин доныне часто употребляется различными авторами. Однако с неграми здешних аборигенов объединяет только цвет кожи, а одного этого признака, разумеется, мало, чтобы относить их к одной расе. К желтой или белой расе коренных жителей Австралии тоже не отнесешь — слишком мало общего. Поэтому большинство антропологов теперь согласились рассматривать их как четвертую расу — австралоидную. Англичанин Артур Кизс предположил, что они, быть может, представляют собой остаток прарасы, от которой пошли черные, белые и желтые; другие исследователи оспаривают эту гипотезу.
Многие ученые мужи ломали себе голову над тем, где была древняя родина аборигенов Австралии. И хотя мы сегодня знаем гораздо больше того, что было известно во времена Кука, вопрос о происхождении коренных австралийцев все еще неясен. Не один антрополог полагает, что в Южной Индии, на Цейлоне, на некоторых островах Индонезии есть родственные племена, тоже австралоиды, осевшие на пути доисторического переселения народа. Трудно судйть, насколько это верно, ведь все эти разрозненные группы пока мало изучены. Можно, однако, смело утверждать, что австралоиды пришли откуда-то с севера — только в той стороне есть достаточное количество разделенных небольшим расстоянием островов, которые могли служить промежуточными станциями. Австралоиды были плохие моряки, пользовались хрупкими лодчонками из коры, они не могли — в отличие от полинезийцев — совершать дальние плавания через океан. В книгах часто встречается другой вариант: будто бы аборигены пришли из Азии по материковому мосту. Но эту гипотезу нельзя принять; геологи доказали, что мост исчез пятьдесят миллионов лет назад, другими словами, минимум за сорок девять миллионов лет до того, как на земле вообще появился человек.
Когда произошло переселение, мы не знаем, но, видимо, очень давно, так как ко времени открытия материка европейцами аборигены успели распространиться по всей его территории. Еще одно подтверждение — наличие более пятисот диалектов, во многих случаях настолько различных, что говорящие на них друг друга совсем не понимают. Наиболее надежные сведения для датировки дает археология. Вот почему я, услышав, что в одном из краеведческих музеев в Виктории будто бы хранятся окаменевшие отпечатки ног человека, поспешил туда. Музей помещался в двух залах в здании городской библиотеки. На его витринах можно было рядом увидеть черепа аборигенов, старую швейную машину, календарь 1819 года, пивную кружку немецкого происхождения, японские рыцарские доспехи, чучело утконоса, кружевной воротник, средневековое орудие пытки, монеты (в том числе шведский пятак и норвежский гривенник). Почетное место занимала чурка тутовника, выращенного из побега дерева, которое посадил сам Шекспир!
Нашел я и кусок песчаника с отпечатками. Их было шесть: два круглых и четыре продолговатых, расположенных попарно перед круглыми. Печатный текст сообщал, что «некогда, сотни тысяч лет назад, два человеческих существа пришли на берег и сели на песок. Возможно, они говорили о красотах природы или же, если это были мужчина и женщина, о любви. Конечно, мы не можем точно знать содержание их разговора, но они были там, об этом свидетельствуют отпечатки, которые мы видим».
Этот новый пример того, какой романтической и очаровательной наукой является археология, оказался, однако, при ближайшем рассмотрении не таким уж убедительным. Может быть, у мужчины была изуродованная ступня, а женщина носила чересчур тесную обувь? Очень уж мало эти следы напоминают отпечатки нормальных человеческих ног. Не