— Скорей, — поторопил меня Фред, — будем участвовать в тираже.
Странно — уже тираж, и прямо в пивной!.. Но я скоро выяснил, что речь идет о совсем другой лотерее, организованной только что. Главным выигрышем был почему-то живой гусь, который сидел в машине организатора лотереи.
Приобретя билет и возвратившись к стойке, я увидел, что Рой включился в бурную дискуссию об Ага-Хане. Я с ходу присоединился, рассказал об удивительных последствиях столкновения восточной и западной культур, провел сравнение с условиями в Австралии, назвал несколько актуальных примеров, но когда я наконец остановился, выяснилось, что они говорили о лошади по Имени Ага-Хан и ничуть не интересовались коренным населением. Тогда я опять присоединился к лотерейщикам. С большим трудом мне удалось заставить их поделиться своими взглядами на аборигенов. Они единодушно утверждали, что аборигены — безнадежный народ, совершенно не могут приспособиться к новой жизни.
Время текло так же быстро, как пиво, я уже давно потерял счет выпитым стаканам. Шум, гам, жара оглушили меня, ноги подкашивались. Я бы упал на пол, но мы стояли вплотную, подпирая друг друга. Я искренне восхищался поразительной жаждой и выдержкой моих новых друзей. Если верить им, они ежедневно по нескольку часов пили пиво с таким прилежанием.
Я уже хотел предложить Рою прогуляться на воздухе, вдруг воцарилась тишина, и все встали навытяжку. В чем дело? Но тут динамик под потолком грянул «Боже, спаси королеву», и я тоже попытался вытянуться во фронт.
Возле пивной стояли, переговариваясь, двое полицейских. «Что-то будет?» — спросил я себя, когда Рой, покачиваясь, прошел к своей машине и открыл дверцу. Ничего: полицейские радушно пожелали нам спокойной ночи и продолжали свою беседу.
— Добрые полицейские, — сказал я, когда мы отъехали.
— А что, я ведь держусь на ногах.
— Кое-как. Но в Швеции, если бы ты после нескольких часов в пивной вот так проковылял к своей машине на глазах у полицейских, не миновать бы тебе участка. Взяли бы анализ крови.
— Анализ крови? — удивился Рой. — У нас понюхают тебя — и все. Анализ крови — это посягательство на человеческое достоинство. Австралия свободная страна.
Он ловко вел машину по тесным улочкам среди множества гуляк, которые покидали пивные. Не успел я оглянуться, как уже был дома.
— Привет! — весело попрощался Рой и исчез.
Приключения на устричном берегу
динственный австралийский штат, не знающий проблемы аборигенов, — Тасмания.
Причина такой удачи очень проста: на острове не осталось коренных жителей, последние, кто выжили после жестокой, даже по австралийским меркам, войны, умерли в семидесятых годах прошлого столетия[15]. Поэтому мне незачем было посещать Тасманию. Да если бы я и захотел побывать там, из этого ничего бы не вышло: все места на единственный паром, который осуществляет сообщение между островом и материком, были заказаны за полгода вперед отпускниками из Сиднея и Мельбурна. Но в штате Виктория еще оставалось около тысячи человек цветного населения, и, приступая к своему долгому путешествию вокруг всей страны, я решил сделать там остановку.
Моя роскошная карта показывала два шоссе между Сиднеем и столицей Виктории Мельбурном. Оба были обозначены линиями одинаковой толщины; одна, пересекающая горы, называлась Хьюм-хайвей (у всех главных дорог Австралии есть свои наименования, и надо быть внимательным, чтобы не спутать их с реками), другая, протянувшаяся вдоль тихоокеанского побережья, — Принсиз-хайвей. По пути из Аделаиды в Канберру мы уже видели большую часть Хьюм-хайвей, поэтому предпочли теперь для разнообразия ехать по Принсиз-хайвей, тем более что второй путь был лишь немногим длиннее (1088 километров, по Хьюм-хайвей — 888 километров) и славился своей красотой.
На всякий случай перед отъездом мы наведались в автоклуб в Сиднее. Нас заверили, что шоссе превосходное, даже с фургоном на буксире мы шутя одолеем это расстояние за три дня. Единственная трудность — частые летом лесные пожары в этом районе. В крайнем случае мы можем просто вернуться в Сидней и поехать другим путем, бодро объяснил служащий автоклуба. Что верно, то верно… Конечно, не совсем приятно повторять путь сначала, как в детском лото. Но к чему заранее тревожиться? И мы весело двинулись в дорогу, провожаемые друзьями из многочисленной и радушной шведской колонии в Сиднее.
Выехав из предместий, очутились в огромном эвкалиптовом лесу. Кое-где его однообразную зелень нарушали осыпанные желтым цветом акации. Как обычно, мы выехали с опозданием, и уже через несколько часов стало смеркаться. Заглянули в список кемпингов Австралии, который нашли в книжной лавке перед самым отъездом из Сиднея. Брошюрка подробно описывала, чем замечателен каждый кемпинг. Мы выбрали один, расположенный у самого моря. Если верить описанию, он должен был обеспечить особый уют и удобства; по карте до него оставалось несколько миль. С трудом нашли дорогу, соединявшую шоссе с лагерем. Почему-то она смахивала на коровью тропу. Проехав по ней несколько сот метров, мы увидели крутой пригорок, увенчанный дряхлым строением. Слегка озадаченный, я вышел из машины и поднялся к дому. С полдюжины охотничьих собак набросилось на меня, громко лая от радости, что попалась совершенно беззащитная добыча. Спасаясь от них, я вскочил на террасу и чуть не наступил на кошачье семейство. Потом едва не провалился в дыру в прогнившем полу. На шум вышли хозяева — женщина с растрепанными волосами и унылого вида мужчина.
— Простите, — сказал я, — в этой брошюре указано, что здесь должен быть кемпинг.
— Значит, они забыли вычеркнуть мой, — ответил хозяин. — Я содержал кемпинг во время войны, но прикрыл его, когда отправились домой американские солдаты, — перестал окупаться. Если хотите, можете переночевать на берегу, там, где прежде был кемпинг.
Уже совсем стемнело, и у нас просто не было выбора. Понатужившись, форсировали пригорок и скатились на лужайку у широкого пляжа. Свет фар падал на пенные гребни прибоя. Площадка нам понравилась, мы уснули в отличном настроении. Но рано утром нас разбудил ливень, и тут оказалось, что место для привала было выбрано не так уж удачно: тропа, по которой мы съехали накануне, превратилась в бурный ручей. Только вмешательство бывшего владельца кемпинга — он пришел с лошадью — помогло нам выбраться на, шоссе.
Дождь усиливался, и я так пристально смотрел вперед сквозь мокрое ветровое стекло, что не заметил беды, пока мотор вдруг не начал сипеть. Вышел, поднял капот. Откуда-то била вода. Видимо, насос прохудился. Но воды в этот день было вдоволь, и мы благополучно добрались до автомастерской в городке Кайама. Здесь я гордо вытащил ящик с запасными частями, который предусмотрительно захватил с собой, зная, что для «ведетты» в Австралии частей не найдешь. Увы, водяного насоса в ящике не было… Все, что угодно, кроме того, что нужно.
Ресурсы мастерской были очень ограниченны, оставалось только возвращаться в какой-нибудь городок побольше и поискать там. Мы поставили фургон в красивом кемпинге на высоком утесе, и я покатил в Уоллонгонг, где часа два ползал среди складских полок крупнейшей местной автомобильной фирмы. (Как на зло, все ящики с водяными насосами были расставлены внизу.) Никогда не подозревал, что может существовать столько видов такой простой детали. Я уже начал терять надежду, когда заведующий складом, который любезно жертвовал своим временем и брюками, ползая вместе со мной по полу, торжествующе заявил, что насос грузовика «додж» выпуска 1949 года подойдет как раз.
Возвратившись в Кайаму, я застал Марию-Терезу за работой. Она подкладывала булыжники под колеса фургона: сильный ветер грозил столкнуть его в море. Были заняты делом и соседи по кемпингу: кто догонял сорванную штормом палатку, кто рыл канавы, чтобы дать сток дождевой воде. Как хорошо, что у нас есть теплый, сухой, вместительный фургон! Мы забрались внутрь и включили радио, чтобы убить время, пока в мастерской наладят нашу машину. Вдруг программу грамзаписи перебил голос диктора. Он сообщил, что из-за ливней вдоль всего побережья разлились реки. Принсиз-хайвей затоплена в нескольких местах.
— Вообще-то в это время года у нас лесные пожары, наводнения начинаются позже, — виновато объяснили местные жители, когда я попытался узнать, сколько может продлиться ливень.
Ответ не очень вразумительный…
Зато диктор, который время от времени перебивал музыку, не сомневался, что ливень продлится долго, и настойчиво советовал всем автомобилистам не пользоваться Принсиз-хайвей. Увы, прогноз оправдался. Дождь лил еще двое суток, и лишь на пятый день после выезда из Сиднея, когда нам давно уже полагалось быть в Мельбурне, мы смогли покинуть свой кемпинг.
Было пасмурно, но дорога производила хорошее впечатление, и мы прибавили газу, чтобы хоть немного наверстать упущенное. Вот и солнце выглянуло. Мы совсем воспрянули духом и остановились у маленького кафе отпраздновать событие хорошим завтраком. Побережье к югу от Сиднея представляет собой чуть ли не сплошную, устричную отмель, в каждой деревне есть одно или несколько кафе, где подают свежих устриц. Как раз тот район, который мы проезжали, славился лучшими, самыми крупными устрицами. Понятно, что мы и в обед решили воздать им должное. Да и выбирать не приходилось, в меню просто не было других блюд. Цена вполне доступная, в нее входила еще и стоимость чая.
Названия всех устричных деревень на нашем пути были взяты из языка аборигенов — единственное напоминание о том, что некогда здесь обитали многочисленные племена. Улладулла, Каолоа, Будалла, Миннамурра, Кайанга, Корунна — одно название звучнее другого.
Но если названия заимствованы из языка коренных жителей, это еще не означает, что они сами так окрестили населенные пункты. Эмигранты и аборигены не понимали языка друг друга, поэтому редко какое-нибудь поселение сохраняло свое первоначальное наименование. Обычно крещение происходило таким образом: поселенец спрашивал по-английски первого попавшегося аборигена, как называется это место. Тот отвечал на своем языке «не понимаю» или что-нибудь в этом роде. И поселенец спешил записать услышанное. Если результат его не удовлетворял, он менял букву-другую, чтобы легче было выговаривать.