Самец и самка живут вместе, пока не наметится прибавление семейства, — тогда самка принимается рыть поблизости новую нору, выстилая ее травой, которую «скашивает» хвостом. Приготовив травяную постель, будущая мамаша хорошенько запирает длинный ход в нору, возводит в двух-трех местах земляные барьеры — чтобы было теплее и не проникли непрошеные гости. Самка откладывает два, иногда три круглых белых яйца диаметром около двух сантиметров и высиживает их две недели, свернувшись в клубочек. Только когда детеныши вылупятся, мать выходит из норы на добычу. Пять месяцев выкармливает она малышей, которые слизывают молочко, сочащееся из пор кожи. В шесть недель детеныши уже ползают, но остаются слепыми до одиннадцати недель. Первое купание разрешается им в четырехмесячном возрасте. После этого они уже вполне самостоятельны, хотя совершенно взрослыми становятся к двум годам, когда достигают примерно полуметра в длину.
В страшный зной, изучив платипуса со всех точек зрения, мы покидали Хилсвилл. В машине было, как в бане. Предстоял последний этап нашего шестнадцатидневного путешествия по бесспорно примечательному шоссе Принсиз-хайвей. Жара преследовала нас с тех пор, когда мы пересекли границу между Новым Южным Уэльсом и Викторией. Через каждые две мили у дороги стояли щиты с призывом осторожно обращаться с огнем. Некоторые призывы звучали очень остроумно, я даже записал их. Например: «Matches have heads but no brains» (у спичек есть головка, но нет мозга), «Fire sense is only common sense» (остерегаться огня только разумно), «Fire is a flame without heart» (пламя пожара — бессердечно)[17].
На других щитах были стрелки, указывающие степень пожарной опасности: «малая», «средняя», «высокая», «угрожающая». Сейчас все стрелки указывали на «угрожающая» — и не удивительно, ведь стояла тридцатидевятиградусная жара. В Хилсвилле мы встретили туристов, которые рассказали нам, что юг и восток Виктории поражены страшной засухой. А в Мельбурне уже тридцать два дня не было ни капли дождя. Я прочитал также в сиднейской газете сообщения о новых сильнейших наводнениях в северной и центральной частях Нового Южного Уэльса. Вода затопила города, снесла множество мостов, были человеческие жертвы. Из статьи, посвященной состоянию дорог, я узнал, что Хьюм-хайвей тоже была перерезана наводнениями.
И я с беспокойством спросил себя: сколько же в Австралии шоссе, которые, подобно Хьюм- и Принсиз-хайвей, следовало бы обозначить на карте не сплошной, а прерывистой линией?
Миссионеры с ограниченной ответственностью
олимпийский город Мельбурн мы, разумеется, въезжали по марафонской трассе — бетонно-асфальтовому шоссе, обсаженному деревьями в два ряда. Как и в Сиднее, пространные пригороды, уродливые деловые кварталы… Судя по плану города, которым мы предусмотрительно запаслись, марафонская трасса вола прямо в центр.
В большом парке с прудом бетонное шоссе перешло в Сен-Килда-Роуд — широкий, красивый проспект, разбитый в 1901 году, когда герцог Йоркский прибыл в Мельбурн, чтобы открыть первый парламент только что созданной федерации.
Еще пять километров, и мы очутились на берегу реки Ярра. За ленивым серым потоком начинался центр. Решив проследовать по марафонской трассе до самого старта, мы свернули направо и через небольшой мост въехали в олимпийский парк. Тишина, покой, ни в парке, ни на прилегающих улицах — ни души. Достав карманный календарик, которым мы давно не пользовались, я при помощи простых арифметических действий установил, что сегодня — воскресенье. И без календаря можно было догадаться…
— Воскресенье? — удивилась Мария-Тереза. Она тоже успела потерять счет дням. — Вот некстати: кладовка-то пустая. Я как раз надеялась сегодня сделать новые закупки.
— Ничего, — утешил я ее, — найдем какую-нибудь столовую, хоть и не любят австралийцы работать в воскресенье. Поехали в центр.
Оказалось, что центр Мельбурна — сплошь деловые кварталы, состоящие из таких же затейливых зданий, как в Сиднее. Почему-то все магазины сосредоточились на нескольких улицах. Зато повсюду сверкали великолепием фасады фирм или страховых компаний. Правда, в отличие от Сиднея центральная часть Мельбурна распланирована разумно. Основатель города (не обремененный совестью овцевод, который в 1835 году «купил» эту местность у аборигенов) позаботился о том, чтобы улицы были тридцатиметровой ширины. Параллельно главным проспектам идут узкие бульвары. У Коллинз-стрит есть младшая сестра Литл Коллинз-стрит, у Бурк-стрит — Литл Бурк-стрит и так далее. Лучи солнца не проникали в каменные каньоны улочек, и, когда нам казалось, что мозг вот-вот расплавится, мы прятались в них. И как же мы обрадовались, обнаружив, что многие кварталы пронизаны прохладными туннелями, в которых приютились магазинчики.
Но моя мечта где-нибудь поесть не осуществилась: все столовые были закрыты. И вообще, куда ни глянь, — замки да решетки, на улицах ни машин, ни пешеходов. Припомнился известный анекдот про двух американцев: попав вот так же в воскресенье в центр Мельбурна, они потом рассказывали, что город наполовину меньше нью-йоркского кладбища, но вдвое безжизненнее. Похоже, они правы… Впрочем, может быть, все дело в жаре и ближе к вечеру город все-таки оживет? Но и эту надежду самым безжалостным образом развеял единственный человек, которого мы встретили, — молодой, элегантно одетый мужчина. Мы окликнули его в тот миг когда он садился в свою автомашину; на мой вопрос, где найти ресторан, он иронически рассмеялся и сказал:
— Только иностранцы могут задать такой вопрос. В Мельбурне не только рестораны — все пивные и кафе закрыты в воскресенье. Надеюсь, вы приехали не для того, чтобы поразвлечься? Увеселительные заведения тоже не работают сегодня, запрещены даже самые невинные развлечения — кино и спортивные состязания. В Сиднее в воскресенье хоть газеты выходят, здесь это считается в высшей степени непристойным. Так что, если хотите знать новости, поезжайте на вокзал, там есть смелый человек, несмотря на возмущение общественности! он продает сиднейские газеты.
— А вы, случайно, не из Сиднея? — спросил я.
— Из Сиднея, и несколько лет жил в Европе. Уж я знаю, что говорю, когда называю Мельбурн самым скучным городом в мире. Не подумайте, что в будни тут намного веселее. Нет ни оперы, ни театра, в кино показывают только респектабельные английские фильмы или безобидные американские комедии. Ни французских, ни итальянских кинокартин цензура не пропустит. Хотите развлечься — выбирайте между дорогими ресторанами в английском стиле или пивными, которые закрываются в шесть часов вечера. Ничего не изменилось с конца прошлого столетия. Обычаи и нравы, о которых в Европе давно забыли, благополучно здравствуют в Мельбурне.
Я вежливо поблагодарил за эти сведения. Они подтвердили мои собственные наблюдения, что в общественной жизни Австралии есть множество пережитков.
Так ничего и не купив, мы отыскали в пригороде кемпинг и остановились там. Добрые соседи одолжили нам несколько банок консервов.
Начав изучать положение «цветного» населения Виктории (около тысячи человек смешанной расы и двести чистокровных аборигенов), я скоро убедился, что они ведут еще более жалкий и тоскливый образ жизни, чем их братья по несчастью в Новом Южном Уэльсе. Хотя Виктория после открытия там в середине прошлого столетия сказочных месторождений золота стала богатейшим штатом Австралии и не так уж много денег требуется, чтобы помочь столь малому количеству людей, власти палец о палец не ударяют. Даже не учредили Управления по делам аборигенов, хотя такие управления есть во всех других штатах (разумеется, за исключением «белой» Тасмании).
Новых фактов, заслуживающих внимания, я здесь не собрал. Поэтому сразу перескочу на несколько недель вперед.
В жаркий летний день мы въехали в Аделаиду, тот самый город, где сошли на берег с «Баррандуньи». Таким образом, наш «бумеранг» облетел весь юго-восточный угол страны. Но теперь нам предстояло задержаться подольше в Южной Австралии. Я хотел поближе изучить, что делают власти этого штата для коренного населения. Мне казалось, здесь положение должно быть лучше, чем на востоке, ведь Южная Австралия — единственный штат, в колонизации которого не участвовали ссыльные. С самого начала его белое население отличалось необычной (по австралийским условиям) религиозностью и благочестием. Первые поселенцы не изгоняли и не эксплуатировали аборигенов так беззастенчиво, как, скажем, в Новом Южном Уэльсе. Объясняется это прежде всего несколько своеобразными принципами колонизации.
До конца двадцатых годов прошлого столетия единственные поселения в Австралии составляли немногочисленные лагеря заключенных на восточном побережье и на Тасмании. Английское правительство предусмотрительно не разрешало поселенцам обосновываться в других частях материка, подчеркивая, что в Новом Южном Уэльсе земли более чем достаточно. Первым сумел поколебать решимость правительства состоятельный делец Томас Пил. В 1829 году ему разрешили в качестве частного предприятия учредить колонию на западном побережье, которое тогда было почти неизведанным. (Возможно, снисходительность правительства объясняется тем, что он был в родстве с премьер-министром Робертом Пилом.) Но это предприятие провалилось с треском. Поселенцы так обрадовались низкой стоимости земли, что сразу потратили все сбережения на закупку участков, не оставив ничего на первые трудные годы, пока поля еще не начали давать урожай.