здесь сразу чувствовался колониальный дух. Множество чиновников в белых шортах, военные на каждом шагу, тучные потные женщины, сопровождаемые «цветными» служанками. Были тут и худощавые китайцы с черными зонтами, обитатели большинства тропических колоний.
Не успели мы поставить наш фургон на стоянку на берегу Тиморского моря, как в дверь постучались два блондина — швед и норвежец, которые сошли на берег Австралии четырьмя годами раньше, мечтая о приключениях. От них я узнал, что в Дарвине живут еще шведы и норвежцы.
— Скажи, что тут происходило во время войны? — спросил я как-то моего соотечественника Чарли Берга, обосновавшегося в Австралии почти пятьдесят лет назад.
— А ничего особенного, — ответил Чарли. — Если не считать, что японцы чуть не захватили всю Австралию. Австралийцы ведь всегда верны Британской империи. И в сентябре 1939 года они вступили в войну на стороне Англии, послали почти все свои войска и военные корабли на североафриканский фронт. Когда японцы в феврале 1942 года двинулись сюда из Индонезии, некому было защищать родину. Особенно скверно обстояло дело в Дарвине. Девятнадцатого февраля состоялся первый налет японских самолетов. Отгонять было нечем, и они потопили все суда в гавани — семь или восемь штук, их и сейчас видно. Летали в свое удовольствие над городом, разбомбили правительственные здания, почту. Остальные постройки были из досок и картона, их воздушной волной снесло. Просто чудо, что пожара не было. Поэтому и число жертв составило всего двести восемьдесят восемь человек. На следующий день власти перебрались в Алис-Спрингс и оставались там до конца войны. Вся северная часть Территории была объявлена на военном положении, гражданских эвакуировали, оставили только с полсотни человек на электростанции, водокачке и железной дороге. Среди них оказался и я. Всего японцы совершили пятьдесят два налета, но жертв и повреждений было мало, ведь в городе никого не осталось, а дома уже все были разрушены. Американский флот предотвратил японское вторжение, и генерал Макартур со своими войсками взял на себя оборону Австралии. Потом из Европы вернулись австралийские полки, в середине сорок третьего опасность нападения совсем миновала.
События последней мировой войны показали, сколь опасно, когда двери черного хода (иначе не назовешь пустынную Северную Территорию) распахнуты настежь. Английский флот не мог больше обеспечить безопасность Австралии, и всем стало ясно, что лучший способ защитить Северную Территорию — заселить ее. Чтобы ускорить этот процесс, правительство открыло широкий доступ эмигрантам из Европы. За каких-нибудь десять лет сюда переселился миллион человек. Большинство обосновались в крупных городах и густонаселенных приморских областях, лишь несколько тысяч отправились в глубь Северной Территории. И она все еще производит впечатление заброшенной и забытой даже самими австралийцами.
Путешествие в прошлое
аше путешествие по Австралии было также путешествием во времени, и в конце пути мы особенно далеко забрались в прошлое.
В Новом Южном Уэльсе мы наблюдали последствия ста шестидесяти восьми лет контакта между аборигенами и белыми — итог безрадостный. Но там хоть были какие-то попытки осуществить реформу, чего не скажешь о Виктории, где положение осталось таким же, каким оно было в худший период в Новом Южном Уэльсе лет тридцать-сорок назад. В Южной Австралии миссионеры предпринимали усилия, напоминающие то, что делалось в восточной части страны в середине прошлого века. В Западной Австралии можно было встретить примеры всех звеньев этого развития, плюс еще более раннюю стадию: многие группы коренного населения на севере штата лишь недавно начали работать в поместьях. Наконец, в Северной Территории мы застали обстановку, напоминающую самые первые периоды истории Австралии; здесь многие аборигены совершенно не подверглись воздействию западной культуры, к тому же коренные жители составляют около половины населения штата.
Власти Северной Территории делят аборигенов на «диких», «полуцивилизованных» и «цивилизованных». Деление очень условное, но для удобства изложения я сохраню его. Из числа вольных «дикарей», не подвергшихся никакому воздействию, несколько сот обитают у северного побережья, среди неприступных гор резервации Арнхем, остальные — в Большой Песчаной пустыне, которая простерлась от шоссе север — юг, соединяющего Дарвин и Алис-Спрингс, до побережья Западной Австралии. Просто невозможно себе представить, чтобы человек вообще мог существовать в этой второй по величине пустыне мира (включая ту ее часть, которая неведомо почему получила наименование пустыня Виктория). И все-таки факт, что многие племенные группы кочуют от источника к источнику, охотясь на кенгуру и страусов. Их видели с самолетов, пролетавших над пустыней. Численность кочевников неизвестна, можно только гадать. Управление по делам аборигенов в Дарвине приводит цифру восемьсот; в Западной Австралии население пустыни определяют в шесть тысяч человек. Возможно, большинство кочевников действительно сосредоточилось на западе.
Мое соприкосновение с вольными сынами пустыни было настолько поверхностным, что я даже сомневаюсь, можно ли вообще говорить о соприкосновении. Голый абориген, которого мы неожиданно встретили на границе между Северной Территорией и Западной Австралией (здесь наш самолет приземлился, чтобы высадить в пустыне геолога), презрительно фыркнул, когда я предложил ему подарки, и скрылся за дюнами. Мне очень хотелось устроить экспедицию на верблюдах, но время не позволило этого сделать. Пришлось ограничиться изучением двух других групп аборигенов.
«Полуцивилизованных» в Северной Территории большинство — около восьми тысяч. Почти все они сосредоточены в резервациях, огромных районах нетронутой природы, общей площадью сто пятьдесят тысяч квадратных километров. Разумеется, аборигенам отведены худшие участки, но здесь хоть осталось достаточно дичи, и они могут вести вольную кочевую жизнь. Белых они видят редко, разве что иногда встречаются с надзирателями, чья главная обязанность — раздавать продовольствие больным и престарелым. Паек состоит только из чая, сахара и муки и помогает быстрее преставиться старикам и немощным, так как эта диета приводит к цинге.
Наименее подверглись внешнему воздействию те обитатели резерваций, которые живут вдали от миссионеров; их около трех тысяч. От так называемых дикарей они отличаются лишь тем, что носят набедренную повязку, пользуются ножами и кое-какими другими предметами из железа.
Белые должны получить разрешение, чтобы посетить резервацию, зато аборигены могут свободно покидать свои территории, и наиболее предприимчивые иногда отправляются в ближайший город, где в обмен на шкуру кенгуру и динго получают новую одежду, побрякушки и одну-две заразные болезни. Но самое сильное впечатление производят на них фильмы про гангстеров и пионеров американского «дикого запада»; других картин в кинотеатрах Дарвина и Алис-Спрингса не показывают. Познания, приобретаемые аборигенами в кино, оказываются кстати во время племенных стычек. А один раз они даже принесли благо всей австралийской нации! В феврале 1942 года какой-то абориген случайно встретил японского летчика, самолет которого разбился после налета на Дарвин. Он не растерялся, ткнул врага в спину палкой и крикнул: «Хенде ап!» (вероятно, единственные английские слова, известные ему, да и японцу тоже). Летчик настолько опешил, что покорно проследовал до ближайшей миссии. Это был первый случай поимки врага на австралийской земле, и героя чествовали по всем правилам. А владелец кинотеатра в Дарвине даже медали не получил, хотя много раз во всеуслышание объявлял, что вся заслуга принадлежит ему.
Но первое посещение города аборигеном из резерв вации не всегда добровольное и приятное.
Скажем, если произошло убийство, то всех подозреваемых и свидетелей отправляют под конвоем в Дарвин или Алис-Спрингс: только там есть суды и тюрьмы. Процессы, которые затем организуют, вполне можно бы назвать фарсом, если бы не было трагического исхода для обвиняемых. Хотя аборигенов не признают гражданами Австралии, на них распространяются все законы; их наказывают за преступления, о которых они и не слышали, которые, с их точки зрения, вообще нельзя назвать преступлениями. Они совершенно не представляют себе, что означает весь этот спектакль, и на все говорят «да», надеясь поскорее выйти на волю. Сами они английского языка не знают, а переводчики пользуются идиотским жаргоном, почему-то именуемым пиджин-инглиш. (Настоящий пиджин — на нем говорят в Новой Гвинее и на многих меланезийских островах — язык со своими четкими правилами и точно определенной лексикой.)
Хуже всего то, что процессы тянутся месяцами. Все это время обвиняемые сидят под арестом и проходят «школу», которая ничем не лучше тюрьмы, ожидающей тех, кого признают виновными.
Всего в резервациях Северной Территории (или поблизости от них) учреждено пятнадцать миссионерских станций от восьми различных церквей. Чтобы не было конкуренции из-за «душ», резервации поделены на четко разграниченные сферы влияния. Но пять тысяч аборигенов, посещающих эти станции, вряд ли можно назвать более цивилизованными, чем их «диких» собратьев. Как и в других областях Австралии, миссионеры Северной Территории убедились, что невозможно цивилизовать коренное население, пока оно ведет вольную кочевую жизнь. А если уговорить аборигенов обосноваться поблизости от станции, тотчас возникают другие трудности, как мы это видели на примере Улдеа в Южной Австралии. Вдали от охотничьих угодий они не могут прокормиться сами. Значит, миссионеры должны либо раздавать им продукты (это обходится очень дорого), либо придумывать для них какое-нибудь занятие, приносящее доход: огородничество, изготовление сувениров, заготовка дров. Но всех этим не займешь, да и не может такая работа долго привлекать человека. Поэтому на большинстве станций ограничиваются испытанным методом: собирают возможно больше детей и стараются вырастить из них добрых христиан и безупречных английских мещан. Конечно, когда появляются родители и другие родственники опекаемых детей, миссионеры пытаются отговорить их от ужасных обычаев ходить нагишом, плясать и жить в полигамии; однако эти попытки делаются очень неуклюже и только отпугивают аборигенов.