В первые два дня Эдвард прятался в соседней камере, но стоны доносились и туда. А потом рабочие с грехом пополам заделали проделанную буйным коском дыру, и Цитрусу пришлось терпеть развлечения Дылды с утра до вечера и даже ночью. Наконец он не выдержал:
— Слушай, ты, кролик, когда-нибудь прекратится это безобразие?!
— Что, я тебе мешаю, да? — немного виновато поинтересовался Дылда.
— Да, ты мне очень мешаешь. Я, между прочим, думаю…
— О чем? Разве можно всё время думать?
— Еще как! Да и вообще, что значит «о чем»?! Мне что же, по-твоему, и подумать не о чем? В общем, определи для себя часы свиданий. Переносить вопли этой дуры круглые сутки я не намерен.
— Не называй ее так, — насупился Дылда.
— Это еще почему?
— Потому что она хорошая, — он засопел, обхватил свою подругу громадной лапищей и прижал к себе. Резиновая женщина издала громкий стон. Это стало последней каплей. Эдвард вскочил на ноги, затряс кулаками:
— Проклятый извращенец! Когда я покупал ее тебе, не думал, что ты будешь проводить с ней всё время! И вообще, — он обернулся к двери и заорал во весь голос: — Когда нас будут кормить?! За три дня я видел паек А7 два раза! И один раз давали несъедобную протеиновую баланду с сухарями! Вы что, хотите, чтобы мы здесь подохли с голодухи?
— Да, кушать очень хочется, — грустно подтвердил Дылда. — Но знаешь, как на астероидах говорят… Лучше грызть паек А7, чем подохнуть насовсем.
— А ты вообще заткнись! — накинулся на него Эдвард. — Тебе бы только жрать и трахаться! С утра до ночи! И вообще, у тебя масса вон какая. Ты можешь вообще ничего не есть, свой жир поглощать! А мне надо подпитывать мозг!
— Мне тоже надо мозг подпитывать, — обиделся великан. — Если меня не кормить, я буду плохо себя чувствовать!
— Мы хотим жрать, мерзавцы! — закричал Эдик. Он разбушевался не на шутку, подбежал к раковине и попытался оторвать ее от стены — вцепился в нее крюком и ладонью правой руки, потом принялся пинать ни в чем не повинный унитаз. Тот в конце концов завалился набок, и из подведенной к нему трубы забил фонтан. — Жрать! Жрать! Жрать! — орал Цитрус, бился о дверь в припадке голодной ярости и стучал по сенсору вызова охраны.
Буйство его не осталось без внимания. Вскоре в коридоре загремели шаги. Ключ повернулся в замке. На пороге камеры нарисовался начальник пересыльной колонии. Багровея, он наблюдал безобразие — валяющийся в углу камеры унитаз, залитый водой пол и мокрые стены.
— Ладно, подонок, — проворчал он, смерив Цитруса свирепым взглядом, — повезло тебе сегодня. Нам позвонил судья Цуккермейстнер. Узнал, что мы собираемся вернуть твое дело на доследование. Кричал, что если ты снова окажешься в его ведении, нас ждут огромные неприятности. Не знаю, как тебе удалось с ним подружиться, но, похоже, вы и вправду с ним кореша по жизни!
— Это точно, — ответил Эдик, — главное, что у нас с господином Цуккермейстнером имеется уважение друг к другу. А без этого, как известно, никакой дружбы не бывает.
— Ты подонок из подонков, Цитрус, — констатировал тюремщик. — Самый изворотливый негодяй из всех, что я знаю. Но проблемы мне не нужны. Поэтому я отправляю тебя дальше по маршруту, на Бетельгейзе. Но хочу, чтобы ты знал. Я тоже человек общительный. И друзей у меня много. Некоторые из моих друзей тебя еще встретят. Смекаешь?
— Сдается мне, гражданин начальник, что вы мне угрожаете. Запугиваете заключенных. Нехорошо. Ай, как нехорошо. Думаю, судье Цуккермейстнеру будет интересно узнать о том, что здесь творится.
— Да уж, — поддакнул Дылда.
Начальник зыркнул на него свирепо. Великан сидел на верхнем ярусе нар в обнимку со своей резиновой подружкой и щурил маленькие глазки, всем своим видом выражая недовольство.
— Вы вылетаете сегодня же, — объявил тюремщик, — собирайте вещи. Корабль отправляется через час.
— Отличная новость, — обрадовался Цитрус.
— Ты еще пожалеешь, что на свет родился, — пообещал начальник напоследок.
— Да, да, мне многие об этом говорили, — улыбнулся Эдвард. — К несчастью, все они уже покинули этот лучший из миров…
За ними пришли через полчаса. Эдик вышел из камеры с мешком за плечами, поигрывая в кармане игральными костями. Дылда, кроме мешка, нес за спиной резиновую подружку — руки завязаны узлом на шее, ноги на талии. Головой она поминутно тыкалась великану в затылок. Складывалось впечатление, что девушка целует дружка в шею. При виде этого зрелища коски, которых построили в коридоре, порядком развеселились.
Дылда глядел на них угрюмо. Эдвард уже научился улавливать настроения своего друга, поэтому ткнул здоровяка кулаком под ребра:
— Только не сейчас…
— А когда? — пробормотал Дылда.
— Я скажу когда. Договорились?
— Ладно.
Он опустил глаза в пол, стараясь не обращать внимания на хохочущих преступников. Коски между тем продолжали отпускать в адрес великана «и его девки» сальные шуточки.
Осужденных загнали в трюм транспортного корабля — обширный круглый зал с гладкими стенами. Никаких кресел, смягчающих перегрузки, и, уж конечно, никаких спецприспособлений для облегчения участи астронавтов, вроде барокамер и воздушных одеял.
— Как баранов повезут! — процедил один из косков.
— Как бы не так, — откликнулся другой, — животных в лучших условиях возят.
— Лягте на пол, — посоветовал кто-то. — Легче будет.
Цитрус лег на спину, подложив ладонь правой руки под голову. Дылда снял со спины резиновую подружку, положил ее на пол и бухнулся сверху. Что снова стало поводом для всеобщего веселья и шуток.
— А хорошо, что я ее не сдул, — заметил великан.
— Я-то думал, ты просто хочешь развлечься в дороге, — мрачно буркнул Цитрус. — И не желаешь тратить время, надувая и сдувая свою куклу.
Относительно Дылды и его подружки коски прекратили упражняться в остроумии только в тот момент когда корабль отстыковался от станции и, быстро набирая ход, помчался к системе Бетельгейзе. Тяжелая перегрузка вжала заключенных в пол. И все сразу почувствовали, какой он жесткий. Только Дылде, блаженно лежащему на своей подружке, всё было нипочем. Он поглядел на Цитруса, тот кряхтел от боли в мышцах, и поинтересовался:
— Что-то не так?
— Заткнись, придурок! — выдавил Эдвард сквозь зубы — челюсти не двигались. Ему захотелось придушить добродушного великана. — Не видишь, хреново мне.
Перегрузки прекратились, когда корабль завершил разгон и лег на курс. Ахая и охая, коски поднимались с пола. Сразу возникли свары на почве того, что кто-то как-то не так на кого-то посмотрел. Несколько заключенных подрались. Парочка рангунов так отделала одного бедолагу, что он остался валяться без сознания посреди трюма. Никто не посмел вмешиваться — рангуны среди заключенных составляли солидный процент. К тому же они стояли друг за дружку горой. Поэтому их опасались и не любили.
Цитрус, постанывая, растирал поясницу, по которой, казалось, проехала колонна тяжелых танков. Неподалеку он заметил сидящего в гордом одиночестве лемурийца. Способность представителей этой расы впадать в боевой раж и ничего потом не помнить о происходящем пугала. От лемурийцев старались держаться подальше даже самые лютые коски.
«Хорошо бы заполучить его в свою команду, — подумал Эдвард, — тогда бы ко мне точно никто не сунулся… Хорошо-то хорошо, но вдруг я скажу что-нибудь не то, и он разорвет меня на куски. Попытаться заручиться поддержкой лемурийца может только отчаянный псих».
Большинство представителей галактических рас держались вместе, сбились в кучки. Лохмоухих таргарийцев, рассудительных и хитрых, здесь было не очень много. Представители расы чешуйчатых, зеленоватые рептилии, переговаривались полушепотом — такие у них были голоса. Из безгубых ртов то и дело появлялись раздвоенные язычки. Несколько бородавочников булькали поодаль. Вокруг них, как и рядом с лемурийцем, было полно свободного пространства. Даже в отдалении чувствовалась распространяющаяся от них нестерпимая вонь. Цитрус представил, как будут ругаться уборщики, которым предстоит драить это помещение. Если, конечно, на транспортнике принят ручной труд заключенных вместо механических уборщиков. Насколько Эдик знал, обслуживание их обходилось в кругленькую сумму, и многие предпочитали использовать дешевую рабочую силу.
Довольно много среди заключенных было представителей расы скатов — существ с плоскими лицами и способностью накапливать в организме электричество. Они обладали дурным характером и часто шли против закона. Их маленькие желтые глазки вращались неестественно быстро, разглядывая остальных. Несколько скатов уже вступили в перепалку с рептилиями — их извечными противниками. Еще до того, как земляне включили их системы в область цивилизованного космоса, скаты и рептилии воевали между собой за право обладания несколькими богатыми полезными ресурсами планетами.
«Вот так и выглядит подлинный интернационализм, — подумал Цитрус. В разношерстную толпу он вглядывался со страхом и некоторой долей отвращения. — Перед законом все равны. Будь ты зеленая рептилия или лохматая обезьяна — всё равно тебя отправят отбывать наказание на Бетельгейзе. Если повезет. А если нет — прямая дорога на плутониевые рудники. А еще власти постоянно вопят о правах человека и прочих разумных тварей…»
Тут Цитрус заметил, что один из косков, Рангун, смотрит на него слишком внимательно. Увидев, что Эдвард отметил его интерес, рангун поспешно отвернулся.
«Так, это нехорошо, — занервничал Цитрус, — как бы мохнатый не оказался еще одним убийцей».
Он потянул Дылду за руку.
— Будь настороже!
— А в чем дело? — насупился великан. Похоже, его не на шутку рассердили насмешки косков, и он пребывал в дурном настроении.
— Видишь того типа? — Эдвард указал на лохматого рангуна, габаритами не уступающего Дылде.
— Вижу. Ну и что?
— Тебе не кажется, что он смотрит на нас странно? — Дылда прищурил и без того маленькие глазки, вглядываясь в рангунью физиономию.