После удара парализатора в зал ворвались злые охранники. Судя по их виду, драка оторвала их от какого-то особенно важного дела — обеда, азартной игры или, быть может, коллективного просмотра порнофильмов.
Не церемонясь, они хватали полупарализованных косков, тащили их к специальным поручням у стен и приковывали наручниками. Рангуны помещались вместе с рангунами, таргарийцы — рядом с таргарийцами, рептилии с рептилиями, а люди — вместе с людьми. Остальные галактические расы, ввиду их немногочисленности, тасовали беспорядочно. Никого не волнует, если скат окажется рядом с ненавидимым им ретлианцем и слегка ударит по нему электрическим током. Всё это — просто забавные мелочи по сравнению с великой миссией — доставкой преступников к месту назначения. Рядом с Дылдой охранники пристегнули резиновую женщину. Они даже не заметили, что она неживая — тем более что охала и стонала девушка даже больше обычного.
Один из копов смерил ее сердитым взглядом:
— Совсем стыд потеряла, проститутка проклятая. Мало того, что в мужскую камеру пробралась, так еще голая! Дать бы тебе по наглой роже! Но я женщин не бью с детского сада.
Дылда промычал что-то нечленораздельное, заступаясь за подружку, и ему двинули дубинкой по ребрам чтобы не вякал.
Цитруса приковали к тому же поручню, что и Дылду. Между ними оказался высокий коск с резкими чертами лица. Несмотря на молодость, виски у него были седые. В отличие от многих других, одетых в тюремные робы, коск носил линялую борцовку и широкие спортивные штаны. На мускулистом плече каждый мог видеть татуировку — черного паука на паутине и под ним буквы — ПАУК. Сразу было видно — коск авторитетный, мотавший не один срок.
— Паук, — прочитал Дылда и улыбнулся добродушно. — И так ясно, что это паук.
Коск окинул его свирепым взглядом и проворчал:
— Повесить Автора Уголовного Кодекса.
— А-а-а, — протянул великан, — тогда понятно. А тебя как зовут? Паук, да?
— Седой меня кличут.
— Ага, Седой, — обрадовался Дылда.
— Улыбку спрячь! — проворчал коск. — Не то я тебе ее в глотку заколочу.
— Что?! — великан заморгал часто.
— Что слышал, придурок.
Седой обернулся к Цитрусу и процедил:
— Ведь из-за тебя, падла, весь этот шухер начался.
Эдвард вздрогнул, оглянулся — не слышат ли остальные. Он и так уже наделал дел. Если и другие коски решат, что он виноват в их проблемах, не сносить ему головы.
— Что ж, мне надо было самому горло под рангунью заточку подставить? — поинтересовался он. — Мне, вообще-то, жить хочется. Я еще молодой.
— Кипеш не надо было поднимать, — проворчал коск, продолжая сверлить Цитруса злым взглядом. — «Наших бьют, наших бьют»… Завел себе врага, мочи его по-тихому. А то спать улегся, на полудурка понадеялся…
Дылда обиженно засопел.
— Это кто тут полудурок?
— Все вы полудурки. Как погоняло твое? Рука, Меченый сказал? По первой, значит. Ты тоже, полудурок?
— Я уже два раза сидел, — обиделся великан. — Меня, кстати, Дылда называют, а совсем не полудурок.
— Такому, как ты, никакая наука впрок не идет, полудурок, — отрезал Седой. — Иначе вежливее бы с бугром базарил.
— А ты бугор? — заинтересовался Цитрус. — В первым раз так близко живого бугра рядом вижу…
— Дохлого видел, что ли? — нехорошо сощурился Седой.
Цитрусу очень некстати вспомнилась голова Швеллера за лобовым стеклом полицейского катера.
— Нет. Я к тому, что совсем бугров не знал раньше. Кроме тех, с кем работал, конечно. Тебе фамилии Швеллер или Иванов ничего не говорят?
— Кореша твои в авторитете, что ли?
— Самые близкие кореша, — сообщил Эдик. — Так ты их знаешь или нет?
— Швеллера знаю, слышал о нем недавно скорбные новости. Его какой-то фраер вроде как в прошлом году шлепнул, — буркнул Седой. — Со Швеллером я в Баранбау познакомился. В эту дыру я, вообще-то, совсем случайно попал. В другом месте я работал… А здесь залетел из-за своего горячего характера. Подрался на улице. С парочкой полицейских. Ну и взяли меня. Думал, малым сроком отделаюсь. Но после много чего раскрутили… Ну и накрутили мне, конечно.
— Не Цуккермейстнер ли, случаем, накрутил? — тут же спросил Цитрус.
— А ты подсадной, что ли, — нахмурился Седой, — что всех легавых по именам знаешь?
— Цуккермейстнер — судья. Он мне сто тридцать два года впаял, — почти с гордостью поделился подробностями своей судимости Эдвард.
— Сто тридцать два года? Тебе, фраерок? Ну и дела… Ты что ж такого натворил? Покушался на какого-нибудь шишкаря из сената?!
— Да у меня статей, как у собаки блох, — расправил плечи Цитрус. — Проще сказать, чего на меня не навесили. Точнее, я и сам не знаю. Потому как никак вспомнить не могу хотя бы одной статьи, по которым не проходил.
— По некоторым лучше не проходить, — Седой поглядел на Цитруса с подозрением, — извращенцев у нас не жалуют.
— Вот по этой статье я как раз и не проходил, — сообщил Эдик.
— Это какой «вот этой»?
— Развращение извращенцев. Сто пятьдесят шестая.
— Что?
— Да ничего. Это я пошутил. Нет, правда, извращенцем меня не назовешь. Я, признаться, к сексу вообще отношусь предосудительно. Это всё потому, что у меня был строгий отец. Если я только говорил что-то о сексе, меня немедленно пороли. Так что вырос я человеком чистым и непорочным.
— Сто тридцать два года — не фунт изюму, — проворчал Седой после недолгой паузы, откровения Цитруса вызвали у него некоторое замешательство.
— Такой срок дает какие-то преимущества? — осведомился Эдик с присущим ему практицизмом.
— А как же. Лет через десять можешь даже выбиться в авторитеты. Если заслужишь всеобщее уважение. А то и в смотрящие… Бежать-то тебе некуда, да и вообще, знакомства сведешь. Если доживешь, конечно. Тот рангун тебя за что замочить хотел?
— За бублики, — вздохнул Цитрус:
— Ты не хами авторитетным людям, — нахмурился Седой. — Парень ты болтливый, Рука, как я погляжу. У нас тут этого не любят. Настоящий коск должен быть суров и немногословен. Примерно, как я. Втыкаешь?
— Что втыкаю? — не понял Эдвард.
— И феню учи, — наставительно заметил Седой, — а то люди тебя понимать не будут. И сам не будешь понимать, кто и о чем базлает. Воткнул?
— Ага, воткнул, воткнул, — догадался Цитрус, — вести себя, значит, спокойно, уверенно… А-а-а! — завопил он вдруг благим матом.
Седой резко обернулся. В иллюминаторе разворачивалась поистине грандиозная картина. Громадный астероид, размером с пятиэтажный дом, вращаясь, несся на транспортник.
— Всё, мы в поясе, — сказал Седой.
Астероид врезался одним из острых углов в иллюминатор, так что корабль содрогнулся и, так же вращаясь, полетел прочь. На стекле от соприкосновения с космической громадиной осталась явная отметина.
— Мы все погибнем! — в ужасе выкрикнул Цитрус. За что удостоился множества презрительных взглядов.
— Да не ори ты! — поморщился Седой. — Что я тебе только что говорил? Веди себя спокойно. Это они специально иллюминаторы открыли. Чтобы показать нам, что с астероидов так просто не смыться. У транспортника броня в человеческий рост толщиной, обшивка из металла такой прочности, что тебе и не снилось.
— Но ил… иллюминатор…
— Бронированное стекло. Выдержит. Так что не дрейфь. Лучше скажи, ты где руку-то потерял?
— Меня копы ранили и в грязный подвал бросили. Началось заражение, гангрена. Вот и отпилили.
— Копы?! Так ты из-за них руку потерял?! — Седой вдруг заметно оживился.
— Ну да.
— Что ж ты молчал? Это меняет дело. Был ты просто новичок на астероидах. А теперь будешь мучеником режима. Слыхал про профсоюз косков?
Цитрус оживленно замотал головой.
— Это организация такая. На свободе они мусоны, а здесь — заключенные, которые вроде как права наши защищают.
— Про мусонов я слышал. У меня даже девушка была мусонка. Любила меня, как кошка. Ну и я ее, конечно, тоже…
— Да погоди ты, — перебил его Седой. — Слушай, базлать с тобой совсем без мазы. Только начну что-то важное задвигать, как ты тут же отсвечиваешь…
— Что? — переспросил Эдик.
— То. Феню учи! — строго повторил Седой. — Ну, так по поводу профсоюза косков. Им такие, как ты, очень нужны. Те, что из-за произвола легавых пострадали. Они тебя как яркий пример плохого обращения будут демонстрировать. Помогут срок скостить. Так что на свободу раньше выйдешь.
— Ну да?! — обрадовался Цитрус. — Вот это здорово.
— Ты только не тушуйся. Пусть о твоем случае все узнают. Где это видано, в самом деле, чтобы живому человеку руку отпиливали и никому ничего за это не было…
— Ну да, я им еще покажу, — пообещал Эдик. — Они еще узнают Цитруса.
— Как прилетим да разместимся по камерам, я тебя с нужными людьми сведу. Да и мне за то, что я такого ценного клиента подогнал, перепадет что наверняка. Ты только слушай меня. Знаешь, как на астероидах говорят. Кто бугра не слушал, мало спал и кушал. Подлетаем, — сказал Седой, глядя в иллюминатор. — Вот она, колония при Бетельгейзе.
— Говорят, тут самая лютая охрана, — вмешался один из косков, пристегнутый наручниками позади Эдварда. — Не люди, а настоящие цепные псы. Если бы не профсоюз, давно бы всех заключенных до смерти затравили.
Эдвард уставился в иллюминатор. Среди громадин астероидов болталась окруженная зеленым силовым полем величественная и словно изъеденная жуками картофелина. То есть, конечно, это была вовсе не картофелина, а самый крупный астероид, весь изъязвленный просверленными в его недрах подземными ходами. Колония при Бетельгейзе размещалась именно здесь. Внутри астероида. Попасть внутрь или вырваться наружу могли только специализированные транспортники. Попробовал бы кто-то из бандитов выручить своих товарищей — даже если он преодолел бы чудом пояс астероидов, используя секретные навигационные карты — сквозь силовое поле просочиться невозможно.
— Однако, не слишком-то мне здесь нравится, — заметил Эдвард. — Ни тебе лесов, ни полей… Воздуха, наверное, и то не хватает!