– Только если ты меня убьешь, – хриплю я в ответ.
– Не искушай меня. – Она прищуривает свои кошачьи глаза, будто в самом деле рассматривает такую возможность. – Думаешь, я не знаю, что ты всего в нескольких сезонах от повышения по службе? Угадай, что? – Я тоже! И я вовсе не собираюсь из-за тебя упустить шанс попасть в Аризону.
Она наносит мне удар в лицо обмотанными костяшками пальцев, и моя голова резко откидывается назад, а на глазах выступают слезы от взрыва боли в зубах.
Ошалевший, я смотрю на ее руки, готовые к следующему удару. Повязки на ее пальцах… они мне мешают.
Я вздрагиваю, дотрагиваясь до своей окровавленной губы.
– А что там, в Аризоне?
– Не твое дело.
Мой взгляд скользит к вышитому на воротнике ее кимоно солнцу.
– Наверное, что-то неважное, иначе ты бы уже давно завоевала эту награду. – Эмбер очень сильная. И быстрая. Она самый опытный боец в нашем регионе. Если бы ей так отчаянно захотелось перебраться в Аризону, то она бы несколько лет назад боролась за переезд. И все же она здесь, в среднеатлантическом регионе вместе с Флёр, Хулио и мной, занимает в рейтинге позицию сразу после лидеров. – Не знай я тебя лучше, решил бы, что ты играешь не в полную силу.
Эмбер бросается вниз и одним метким движением сбивает меня с ног. Через мгновение я уже лежу на заднице на тренировочном коврике. Она склоняется надо мной, прижимает мне два пальца к горлу и надавливает, так что мне становится трудно дышать, а пульс учащается.
– Я тебе покажу «не в полную силу», наглый сукин сын…
Эмбер ахает. Через меня проходит ток, электрический и дезориентирующий. Она вскакивает на ноги, слегка пошатываясь, и прижимается спиной к стене. Несколько выбившихся из кос прядей прилипают к ее лицу, зарядившись статическим электричеством.
– Что ты наделал?
Я быстро встаю, переполненный адреналином. Головокружение исчезло. Эмбер широко раскрытыми глазами смотрит на мою губу, куда пришелся ее удар. Я провожу языком по ране и обнаруживаю, что она уже почти затянулась.
Наши взгляды встречаются.
Мы вошли в контакт, кожа к коже. Это должно было досуха меня истощить, но, вопреки ожиданию, придало мне сил. Следовательно, я был прав. Стазисная камера – это не аккумулятор, а всего лишь приемник, станция хранения нашей энергии. А батарейки – мы сами. Как известно, каждая батарея имеет два полюса: положительный и отрицательный, анод и катод, клемму, отдающую заряд, и клемму, заряд получающую.
Мы с Эмбер образовали свой собственный замкнутый контур.
Она прислоняется к стене. Прижимает пальцы к вискам.
– Какого черта только что произошло?
Я дотрагиваюсь до ребра, куда она меня ударила, и не чувствую боли. Даже ссадины нет.
Вот почему нас вознаграждают за насилие, вот почему поощряют ненависть друг к другу. Вот почему я не должен находиться здесь. Вот почему нас наказывают за поцелуй. Вот почему нас исключают за проникновение в Перекрестье. Не потому, что мы причиним друг другу боль, а потому, что исцелим друг друга. Внезапно все мои, казалось бы, недостижимые фантазии о том, чтобы взять Флёр за руку и сбежать с ней из этого места, кажутся не такими уж невозможными. Она сказала, что бегство – это лишь мечта, которой не суждено воплотиться в действительность. Но это было до того, как мы поняли, что это реально. До того, как она опустилась ниже красной черты.
Если бы только она знала… если бы я мог найти способ сказать ей об этом… согласилась бы она бежать со мной? Сумели бы мы выбраться из Обсерватории и убраться подальше от нее и от лей-линий до следующей Зачистки?
Я опускаю руку в карман и нащупываю ключ-карту. Она вдруг кажется мне очень тяжелой, будто сделана не из пластика, а из золота.
В крике Эмбер слышится паника.
– У тебя есть тридцать секунд на то, чтобы объяснить, что происходит!
– Мне надо идти, – бормочу я.
Рискованно рассказывать что-либо Эмбер. Она скорее перережет мне горло, чем позволит что-нибудь выкинуть. Особенно когда у нее в деле собственный интерес. Держась от нее на расстоянии вытянутой руки, я натягиваю ботинки и направляюсь к двери. Голова разрывается от бесчисленных вопросов и бесчисленных же возможностей. Я даже не замечаю, как Эмбер пинает меня по лодыжкам, обращая против меня мою движущую силу, и я плюхаюсь лицом в коврик.
– Если ты сейчас уйдешь, ничего мне не объяснив, клянусь Геей, я расскажу ей все, что мне известно!
Я медленно поднимаюсь и устремляю взгляд ей в лицо, заставляя ее смотреть на себя снизу вверх.
– И что же тебе известно?
– Что ты прокрался сюда с украденной ключ-картой. Что затеял драку со мной и…
– И что? – Эмбер открывает было рот, но тут же снова его закрывает. – Кто тебе поверит? – Она ничего не сможет доказать. В противном случае рискует навсегда покинуть Осеннее крыло и даже быть исключенной. Кронос скорее прирежет ее, чем позволит подобным слухам распространиться по общежитиям, подобно лесному пожару. У меня дрожат губы, из носа капает кровь. Сухожилие на лодыжке, по которому пришелся удар Эмбер, болит. – Облегчи себе жизнь, забудь о том, что видела меня здесь.
Я получил то, за чем пришел. И ничем ей не обязан. Я накидываю полотенце себе на голову и ковыляю к двери.
9Подступаясь к тайнам
Я захлопываю книгу басен и швыряю ее через нашу комнату в общежитии, едва не попав в фальшивое окно. Чилл ворочается на своей койке в соседней комнате. Я тру глаза. Нос все еще болит от падения на тренировочный коврик. Пурпурно-зеленое северное сияние на экране окна такого же цвета, что и мои синяки. Мне давным-давно следовало лечь в постель, но сон не шел. Я прочел басню из книги профессора, отмеченную загнутым уголком страницы, – это была история про льва, влюбившегося в девушку и отдавшего свои зубы ради того, чтобы быть с ней. Хоть эта басня ничего и не значит, все же напомнила мне о Флёр, любительнице брать в библиотеке именно такие трагические книги. Потому что, несмотря на все жертвы, льву и девушке не суждено быть вместе, и осознание того, что у истории дерьмовый конец, заставляет меня возмущаться еще больше.
Я касаюсь своей распухшей губы. Каждый дюйм моего тела измучен и болит. Всего несколько часов назад я полагал, что у меня есть все ответы. Я догадался, как сохранить нам жизнь в обычном мире, но не придумал способа доставить нас туда. Ноэль застукала меня, когда я пробирался обратно в Зимнее крыло. Бросив один-единственный взгляд на мою разбитую губу, она выхватила свой ключ-карту у меня из руки и умчалась, не сказав ни слова. А эта карта была моей единственной надеждой выбраться из Обсерватории. Даже если мне удастся убедить Флёр бежать со мной следующей весной, я не смогу бросить Чилла. Кронос уничтожит наших кураторов, едва о нашем исчезновении станет известно, поэтому я ни за что не ушел бы, не взяв его с собой.
Я думаю, что мог бы попробовать поговорить с Поппи. Будет нетрудно убедить ее спасти свою шкуру. А вот уломать Чилла куда труднее – все из-за обещания скорого переезда в Анкоридж!
Он не лишился самообладания, когда я, хромая, явился в нашу комнату несколько часов назад. Не стал лезть с расспросами о том, что случилось с моим лицом и где я взял эту книгу. Не воскликнул «Я же тебе говорил!», когда стазисная тошнота нахлынула с новой силой. Несмотря на то, что в рейтинге на экране в кабинете Геи значится только мое имя, принимаемые мной решения отражаются и на Чилле тоже, поэтому не могу винить его в нежелании знать, куда я ходил и что делал. Большую часть дня он прятался за компьютером, делая вид, что занят. Он даже не потрудился спросить, не хочу ли я пойти с ним в столовую, а сразу заказал мне ужин, который доставили в нашу комнату на подносе, как больничному пациенту. И спать Чилл лег, не пожелав мне спокойной ночи.
Дрожа и испытывая тошноту, я смотрю на завернутые в целлофан миски с остывшим овощным бульоном и яблочным пюре. У меня болит голова и бурчит в пустом желудке, жаждущем блюд, которых мне пока нельзя. Наверное, Флёр права. Бежать из этого места – просто глупая мечта. Должно пройти еще целых девять месяцев, прежде чем у меня появится возможность просто поговорить с ней, при условии, что она не убьет меня на месте. Даже если бы мне удалось убедить ее выслушать меня – показать, что мой план возможен, – вытаскивать отсюда Чилла и Поппи стало бы настоящим логистическим кошмаром. Мысленно я наметил все возможные варианты развития событий, и по-любому выходило, что самим нам не справиться.
Компьютер Чилла тихо жужжит, на столе царит идеальный порядок, за исключением нескольких предательских оранжевых крошек «Доритос». Мой желудок снова урчит. Накинув себе на плечи одеяло, я выдвигаю нижний ящик его стола, унюхав исходящий оттуда запах контрабандного фаст-фуда, спрятанного под стопкой папок. Мои пальцы замирают над знакомыми толстыми раскладными папками, содержащими записи с камер наблюдения об Эмбер, Хулио и Флёр. Чилл собрал информацию о том, как они охотятся, на что тратят деньги, каких мест избегают, а к каким их, наоборот, влечет. Обо всех их слабостях, наконец.
Я достаю папку Эмбер и замираю. Как бы сильна она ни была сегодня, все же тянулась к вышитому на воротнике желтому солнцу всякий раз, когда нервничала. Аризона – ее слабое место, то, что делает ее уязвимой, то, за что она отчаянно цепляется. Мне лишь остается выяснить, почему. И так ли сильно она на самом деле этого хочет, чтобы рискнуть помочь мне.
Я сбрасываю одеяло и сгребаю тяжелую стопку из трех папок, с удивлением обнаруживая под ними еще одну, четвертую. Она совсем тоненькая и помечена именем, которого я никогда прежде не слышал.
Филиппа Элейн Уэллс.
Снедаемый любопытством, я откладываю остальные папки в сторону и открываю эту. В ней полно фотографий Поппи. Чилл, должно быть, взломал ее досье на сервере Центра Управления, но зачем? Я бегло просматриваю содержимое в поисках какого-нибудь намека на то, что именно он задумал.