Был смирный день
САМОБЫТНОСТЬ ТАЛАНТА
В семинаре Литературного института, где занималась Людмила Репина, при случае охотно повторяли знаменитую чеховскую фразу: «Репины приходят из Чугуева». Но это в шутку, а всерьез… Уже давно отошла в область анекдотических преданий та пора, когда студенты этого вуза, выслушав очередной опус товарища, восклицали: «Гениально!.. Старик, ты своим стихотворением закрыл тему любви…» Все это минуло, если и было. Для нынешних семинарских занятий характерна обостренная требовательность к главному в творчестве — содержанию, высокий профессионализм разбора, суровая взыскательность к каждой строке, каждому слову, порой даже излишняя, на мой взгляд, категоричность отрицания. В семинаре прозы, о котором идет речь, занимались одаренные люди, уже заявившие о себе интересными публикациями, а позже выпустившие книги. Но лишь о д н а ж д ы за все годы нашего творческого общения я услышал из уст студентов оценку: «Талантливо». Это относилось к рассказу Людмилы Репиной.
Она родилась в деревне Антоново Нерехтского района Костромской области, родилась в предпоследнем году войны — и грозный голос великих событий, хотя он, конечно, и вряд ли мог запечатлеться в младенческом сознании, все-таки нашел свой важный и слышный отзвук в том, что она после написала.
В тысячном конкурсе Литературного института имени А. М. Горького 1975 года ее дарование было замечено хорошим писателем и чутким педагогом, ныне покойным Борисом Васильевичем Бедным. Спустя пять лет защитила диплом с отличием. К этому времени ее рассказы появились в «Литературной России», «Литературной учебе», журнале «Урал». Но эта книга — первая книга Людмилы Репиной, ее дебют. И тот, кому вдруг покажется, что ее путь в литературу достаточно стремителен и повинуется игре счастливого случая, тот пусть сопоставит приведенные выше даты. Путь в литературу мучительно долог, труден, изматывающ. К тому же не каждому, кто на него отважился, суждено прийти к читателю с первой книгой.
Проза Людмилы Репиной относится к тому феноменальному явлению нашей советской литературы последних десятилетий, которое условно именуется «деревенской прозой». В критике уже промелькнули суждения о том, что эта проза «выдохлась», «кончается». В этом отношении появление книги Людмилы Репиной знаменательно и, может быть, симптоматично: она убедительно показывает, как неисчерпаемы силы и образы, зреющие в этой благодатной почве, как еще неожиданно и ярко они могут засверкать!..
Повести и рассказы Репиной — самые что ни на есть деревенские (не условно, а конкретно), они изображают жизнь и людей северных областей нашей страны, древней костромской земли, где коренной русский быт, органически сливаясь с новью, еще хранит такие уникальные приметы, как сохранившиеся языческие обряды. И если молодая писательница берется за жанр пасторали, то это не условность, а пастораль в буквальном смысле слова: первая главка «Горького молока» называется «О том, как пастуха выбирали», и все дальнейшее движение сюжета этого повествования связано с пастухом Егором.
Прямо наследуя все лучшее, что сделано в последние годы нашей прозой о деревне, письмо Людмилы Репиной в то же время начисто лишено элементов подражательства. Здесь нет ни реминисценций из Федора Абрамова, ни интонаций Василия Белова, ни отзвуков из книг Виктора Астафьева, хотя локально и по материалу они очень близки и, кажется порой, вот-вот сомкнутся. Но этого не происходит именно в силу своеобразия повествовательного таланта Людмилы Репиной — она оригинальна и самостоятельна в выборе фабулы, в своей образности, в языке.
И этим определяется еще одно качество прозы молодой писательницы, на которое мне представляется необходимым обратить читательское внимание. По всем своим творческим «параметрами оставаясь во владениях «деревенской прозы», Репина тем не менее совершенно очевидно в ы р ы в а е т с я из уже сложившейся поэтики этого литературного явления. В работах ее просматривается та наивная дерзость, которая была присуща русскому лубку, в грузинской живописи родила чудо Пиросмани, а во Франции создала стиль примитивизма Анри Руссо. Заметим кстати, что эти художественные явления соседствовали по времени с причудами декаданса и модернизма самых различных мастей, но не принадлежат им в первую очередь потому, что питаются живыми и чистыми истоками народного искусства.
Порой кажется, что образ и строка Людмилы Репиной совершенно фольклорны, что это своеобразная запись живого и бытующего творчества. Но это не так. Кажущаяся безыскусность и есть искусство молодой писательницы: она работает профессионально, мастеровито, у нее не обнаружишь образа, написанного походя, не найдешь случайного слова, неряшливой фразы. Это уже — п о ч е р к.
Даже то, что книга «Был смирный день» так невелика по объему (хотя она и не исчерпала сделанного автором), является отражением особенностей художественной манеры Репиной. Текст скуп, сжат предельно… Значит, подтекст? Тот самый пресловутый айсберг, который большей своей частью невидим, скрыт под водой? Есть, конечно, и подтекст. Но есть и еще что-то неуловимо с в о е, что никак не должен упускать из внимания читатель, следя за этой прозой.
Александр РЕКЕМЧУК
БЫЛ СМИРНЫЙ ДЕНЬ(НЕРЕХТСКИЕ ПЕРЕСКАЗЫ)Повесть
В нашей костромской деревне жила-была Варя, по прозвищу Фетинка. Настоящей фамилии ее я не знаю, может быть, Фетинина, или мать у нее была Фетина, но думаю, что прозвище Фетинка появилось оттого, что любит она пестро одеваться. Наличники ее дома украшены цветами из фантиков. Фантик-Фантинка. Попросту — Фетинка. В молодости — хорошая портниха, первая модница. Кожа — снегу белого. Щеки как клюквенной гущей намазаны. Волосы темно-русые, косы длинные. Фигура стройная, высокая. А глаза гранитовые. (В песчаных карьерах под деревней мы, дети, часто находили камни гранита, сверкающие на солнце изумрудно-зелеными, смолисто-желтыми, ультрамариново-синими, матово-серыми, оранжево-карими блестками-крапинками.)
И по всему телу веснушки меленькие, особенно на руках около локтей, на тонком носу и полукругом под глазами. Губы мягкие и такие темно-вишневые, что бабы с шутливой завистью спрашивали рецепт. А она то ли смехом, то ли взаправду отвечала: «Свеклу да вишню есть каждый день, летом росою, а зимой снегом умываться». Смеялись бабы: вишня да свекла не еда, да и времени на моционы нет — хозяйство, мужики, дети. А ей что: как месяц ясный, куда захотела, туда и полетела.
Все лето по лесам да по болотам лазает, и уснет на природе, и пропитается, там же в речке выкупается, белье свое цыганистое выстирает, на лугу расстелет по цветам, быстро высыхает. Выберет траву помягче, раскинется на ней, небом да ясным солнышком любуется. Цветов тут же нарвет, венок сплетет да бусы сделает — нарядится. Ну чисто фантик. У девок наших такого житья не бывало. Какие у нее заботы? О годах ее не спрашивали: все свежа да румяна, лугом да солнцем с нее отдает.
Летом все работой заняты. Лето зиму кормит. В эту пору все при деле. А приедет гость в деревню, через неделю — свой. Про всех и про все знает. И, наверно, в первый же день узнает о Фетинке. Ходит она по деревне — всегда легка на помине, как будто только и разговору, что про нее.
Оделась ли баба в пестрое — «Ну, вырядилась, как Фетинка», — упрекает муж.
А баба в ответ: «И ты не лучше Фетинки…» — и начнет его журить за то, что по хозяйству что-то забыл сделать или бросил наполовину недоделанное.
Загулялась девка до утра, мать ей выговаривает: «Ты что, хочешь жить, не замечая ни дня ни ночи, как Фетинка?»
Дети играют. Начнут представляться: ходить как Варя-Фетинка, рядиться в пестрое тряпье.
На масленицу несколько Фетинок в хороводе.
Самой же Варе-Фетинке отчитываться не перед кем и торопиться тоже не к кому.
Деревня — одна семья, и заботиться, и терпеть, и кормить-поить, и учить уму-разуму, или беспокоиться и обихаживать, куражиться или оплакивать — долг каждого. Так уж заведено у русских — живет душа местной историей, радость ли, боль ли, — все едино. Близки и свои задачливые, и свои несчастливые. И кровней принимаются те, чье горе лежит осколком у сердца и долго еще будет напоминанием общего для всех несчастья.
«Живет в деревне Варя-Фетинка»… Можно бесконечно гадать, вдаваясь в созвучие ли слова, или в детали быта, связанные с человеком, получившим прозвище или второе имя, — бесполезно, — прозвище всегда рождается стихийно, как семя, принесенное ветром, и если удачно оно, то так прилипает, что становится сокращенным наименованием фамилии, имени и отчества. Все же человек человека любит больше всего на свете. С этим никто и никогда не будет спорить. И если отнять у человека человека, происходит трагедия. Тем более если это самый любимый, единственный и незаменимый.
Вы правильно поняли, читатель: вам предстоит прочесть рассказ о том, как живет на свете один человек, потерявший навсегда другого человека, любимого им.
Для чего живет она? Наверно, оставлена судьбой как памятник той трагедии, что была, тем более что трагедия эта вошла в каждый дом. Этот «живой памятник» ходит по деревне и попадается на глаза, как свечка за упокой души любого погибшего на войне, родственника или возлюбленного.
Но, чтобы представить вам то, что мне довелось наблюдать, тоже сироте безотцовской, родившейся в канун Победы, надо описать непосредственно жизнь деревни, в которой живет Варя-Фетинка.
Для меня слово «Фетинка» звучит как слово, прилагательное к слову Варвара. Оно как платье, как цвет материи, как цвет того многоцветного многопретерпевшего времени. В нем много красного и зеленого, желтого и синего — цвета звезды и крови, солдатской формы и солнца, льняных полей и васильковых глаз ее возлюбленного Макара.
Образ Фетинки оставил, пожалуй, наиболее неизгладимый отпечаток в памяти о детстве, потряс до глубины души и заставил жалеть всех людей, любить их, какие бы они ни были.