— Все равно в одном брюхе-то будет.
Из передней избы доносились разноголосые вскрики поминающих.
— Бесценный ты наш, отец родной… Жизть нам без тебя не в жизть. Сокол ты наш ясный, наставник…
Акулина и Фетина молча послушали их.
— Но был он и горяч. Раз как-то черенком по загорбку хрясь-хрясь меня… Ну а я и зареви, а он как встал, как глаза-то на меня выпучил: да, говорит, Фетина, никто-то тебя не пожалеет, некому, мол, тебя пригреть-приголубить, так я хоть в бога и не верю, но все мы одну душу-то имеем — христианскую.
Акулина перекрестилась, резко встала, подошла к печке, загремела ухватами, чугунками.
— …Ну и вот. Пойдем, говорит, ко мне в огород зайдем, у меня там столик сделан и скамеечки. Угощенье, мол, принесу.
Акулина, бросив греметь ухватами, схватила противень и, подбежав к Фетине, сунула ей в руки кусок слоеного пирога.
Фетина аккуратно, так же старательно продолжала жевать и пирог, подбирая крошечки и укладывая их в начинку или сверху.
— …Вот мы и пришли. И верно: под вишеньем у него столик сделан, вокруг скамеечки. Вынимает вино-бутыль, прямо из-под куста, из земли выкопал, холодное чтоб было. А закуска вот она, только руку протяни, на одной грядке угурцы, на другой — морковь. А яблоко пошел сорвал — в жизнь такого красивого не видывала. Скушай, говорит, Фетина, от меня тебе подарок, яблоня молодая, первый плод дала. Сам, говорит, еще не пробовал с нее.
Фетина задумалась, глаза заволокло туманом.
— …Ну а я разделила пополам…
Акулина оглядела горницу: какой бы еды еще дать Фетине?
— Яблоко-то сладкое было? — сурово спросила она.
Может быть, Фетина и рассказала бы тут Акулине, не утаивая ничего из того, что помнила. Так все осветилось вдруг перед ней. Но тут заголосили с новой силой в передней избе, видимо, открыли дверь запоздалому родственнику. И так громоголосно, что Фетина умолкла, глаза ее потускнели, как при острой головной боли, она, захватив бадью и не прощаясь, вышла на волю.
Акулина пошла в переднюю избу встречать-плакать.
Фетина шла не улицей, а задворками. Остановилась у изгороди, где всегда Григорий Иваныч подзывал ее за ягодами.
— Царица небесная, — пролепетала Фетина, увидев посреди огорода по соседству с белой вишней ту невесту-яблоньку, с которой она и Григорий Иваныч пробовали первый плод, кудрявую и полную сочной зеленью, всю в розовом цвету. «А теперь она силу набрала и еще пуще прежнего сладкая будет», — увлекаясь вместе с тем воспоминаниями о встречах и разговорах с хозяином этого богатства, подумала.
В дому плакали. Сад гляделся осиротевшим. Но Григорий Иваныч был еще здесь: яблони побелены, высохшие сучья сложены кучами, дорожки подметены, стоит бочка полна воды, из которой он брал поливать и мыл овощи на закуску.
Вот и сейчас Григорий Иваныч вышел из-за вишни с грудой овощей в подоле косоворотки. Подошел, поплескался в бочке. Выложил овощи на столик. Наклонился и вынул вино-бутыль, из земли выкопал, холодное, поставил на стол, пригляделся и заметил Фетину.
— Фетинушка, здорово.
— Здоровьице, Григорий Иваныч.
— Разговеться хочешь, заходи.
Он подошел к кольям, раздвинул их и помог Фетине протиснуться в огород.
— Садись, гостьей будешь.
— Да вить домой мне надо.
— Домой? Кто тебя дома-то ждет… Сено-то мое скосила? — деловито спросил он.
— Скосила, Григорий Иваныч, — вздохнула она и тихо зарыдала.
Григорий Иваныч, ласково прикоснувшись, отвел согнутый локоть от ее лица.
— Да, Фетина, никто-то тебя не пожалеет, некому тебя пригреть-приголубить. Возьми от меня подарочек. — И подал Фетине красное яблоко.
Посмотрев на яблоко внимательно, Фетина спрятала его в открытый ворот платья и пошла домой.
«Хороший человек», — подумала она, улыбаясь, спокойно и радостно подумала, как о живом.
Автобус бойко подскакивал на крупном булыжнике. Дорога — укатанная красная глина, по обочинам тянутся обожженные солнцем ромашки. За неглубокими канавами — жесткие болотные травы шелестят высохшими метелками. Места попадаются такие, где одной ногой стоишь в торфяном болоте, другой на глине, а впереди — ключ-озеро с песчаными берегами.
Она вышла на развилке. Шла, держа босоножки в руке. Пыль под ногами была мелкая и смуглая, как сухое топленое молоко. С приземистых клеверных полей налетал медовый ветерок. Прошла прямиком через ольшаник. К своей деревне подходила уже ввечеру. Впереди, пыля взбитым песком, тянулось к прогону стадо. Рыжий пастух шел по краю ржи, оттесняя настырных козлят и овец. Стадо подгоняли и малолетние ребятишки. Они без устали махали разукрашенными кнутами, которые не желали хлопать. Несмотря на усталость, взбежала, на ближайший горбыль посмотреть, какая корова впереди стада. Спустилась довольная: Краснушка впереди, красный, ведреный день завтра будет. У прогона козочек-однолеток встретили девочки, похватали за рога и увели. Стадо разбредалось по дворам. Молоко уже звенело о подойники. Кошки с выводками котят сидели вокруг коров, ждали парного молока. Когда поравнялась с крайним домом, то немедля растворились окна, и несколько женских голов высунулось наружу. Узнали сразу.
— Глядь-ко, Любка приехала. Зайди к нам. В гости аль насовсем?
— Тетку проведать.
— А-а-а? Ненадолго, значит, — покивали сочувственно, — тетка-то болеет все… Одна ведь в дому-то…
Вон и тетка ее, Аполлинарья, стоит у колодца. Приняла ведро, тяжело опустила на землю. Трескучий голос колодезного барана привлек и баушку Дуню, чья изба напротив. Стоят. Руками размахивают, говорят. О чем — не слышно.
Любка подхватила ведро. Аполлинарья радостно заплакала:
— Уж думала и не дождусь…
Баушка Дуня, смахивая слезинки концом платка, ушла, чтоб не мешать встрече.
Тетка подаркам обрадовалась. А про домашние тапки с пуховками дала наказ — положить ее в них в гроб, так понравились.
— Почему без мужа? И дочку бы привезла, все веселее старухе.
Любка замяла этот вопрос.
Аполлинарья наказала Любке ставить самовар, пока она сбегает к баушке Дуне взять криночку топленки да уговориться насчет завтрашнего. Ведь родительский день. Поминание усопших.
Любка наполнила самовар водой и углем. Но разгораться он не хотел, забыла Любка деревенские заботы. Переодевшись в платье-халатик, она походила по знакомой с детства избе. На стенах висели все те же фотографии, маленькие и увеличенные, все в рамках. Некоторых людей она или не помнила, или не знала вовсе, так как жили они в этом доме до ее рождения. Над кроватью висел коврик, собранный из разных лоскутков. Видимо, когда-то он был яркий, но сейчас потускнел. Малиновый лоскуток в самом центре будоражил Любкину память, с ним связано было что-то давнее, хорошее. Но что именно — Любка забыла. Она потрогала лоскуток на ощупь.
Любка вышла на крыльцо. Прикрывая ладонью глаза от закатного солнца, смотрела на соседский дом.
Дом был, как и прежде, без огорода, но починенный, с новой трубой, с подлатанной крышей. Дверь на крыльце открыта, и в сени тоже. Виден пол, выскобленный добела. На приступках сушатся подушки, перина. Хозяйки не видать. Появилась она неожиданно на узенькой тропиночке, лишь ею протоптанной от дома к лесу. На плечах несла большой по виду, но легкий узел.
— Здравствуйте, — сказала девушка.
Фетина, перешагнув подушки, скрылась в дому. Но почти сразу появилась в окошке:
— Ай, не вижу я, не узнаю, ктой-то прибыл?
— Люба.
— Чья Люба-то?
— Аполлинарьи племянница.
— А-а-а, — протянула Фетина. — Я подумала, может, от Люси моей приехала пошто. Может, она послала.
— Она приезжает?
— Гостит! С мужем, с ребятишками, на мотоцикле с коляской приезжают. Много их у нее. Внучата мои, значит… Все на меня: бабка Варя, да бабка Варя. Озорны-ы-е…
Фетина задумалась.
— И я к ней езжу, в Кострому. Подарки мне дарят каждый раз, да я отказываюсь, куда мне. Видишь, принесла. Подушек наделаю.
Фетина показала на ворох головок болотной травы. Взяла одну, размяла, потрепала и пустила по воздуху семянной пух.
— На болоте много. Перина выйдет. И все отвезу в Кострому.
— А сын приезжает?
— Сын?.. Какой?
— Ваш… Пашка, кажется? Вы как-то говорили…
— А… Пашка… Как же. Тоже на мотоцикле с коляской. Жена в коляске, маленькие с ней сидят, а старший позади. Вот сколько детей-то у меня! — И Фетина светло рассмеялась…
Любка легла на террасе. Под лавкой вздыхал квас, а из чулана пахло малосольным. Рыженькие поздние жуки стегались в раскрытые рамы окон. Докучливо шелестела сирень. В огороде что-то шуршало и мягко топало. Было душно, тяжело. Лишь под утро уснула внезапно и крепко, будто погрузилась в теплую реку.
Пробудилась от голосов. Тетка, хлопоча у плитки, разговаривала с соседкой.
— Здравствуйте, с добрым утречком. — Фетина улыбнулась ей. — На вот цветочки, утром на болоте нарвала. — И протянула яркий букет.
Аполлинарья жаловалась: зайцы за ночь обглодали капусту. Вообще, в это лето словно подурели лесные жители; и ежи, и муравьи, и жучки всякие — все в деревню хлынули. В огород взойти нельзя, ежи так под ноги и лезут, не боятся. Детвора их корзинами собирает.
— Пойду я. На болоте траву доберу, — с всегдашней неясной улыбкой проговорила Фетина, — а то корзинку дайте какую, ягод вам лесных принесу.
— Это дело, — согласилась Аполлинарья и дала корзинку.
— Не лучше она? — поинтересовалась Любка.
Тетка только рукой махнула.
— Как же они не боятся внуков к ней возить?
Аполлинарья смотрела на Любку, недоуменно и часто помаргивая ссохшимися веками.
— Фетина давеча рассказывала, что Люся ее приезжает и младший Пашка. На мотоцикле с коляской… — пояснила она.
Старуха поджала губы, молча спустилась в подпол. Подала Любке кувшин молока.
— За всю жизнь ни однова щугла не видывала, — сказала тихо. — Накрывай на стол.
Сели завтракать. Ели зажаренную с яйцами рыбу, зелень огородную, пили топленое молоко.