Ходила взад-вперед, думал я. Той ночью в Йорстаде кто-то тоже ходил взад-вперед. Тот, кто был третьим лишним.
— Первый раз в жизни попала в такую переделку! Я стояла в кустах и видела, когда она ушла… Когда ты, по своему обыкновению, отправил ее домой одну.
Так мне и надо. Не верь, будто женщине приятно возвращаться домой одной, это все притворство, как, впрочем, и все остальное.
Голос у нее сорвался:
— А она красивая, эта твоя любовница. Как ее зовут? Это ты с ней уезжал недавно из Осло?
Мне стало не по себе, но в то же время я испытал облегчение. Значит, она еще ничего не знает о Сусанне.
— А я-то ехала сюда… нет, это какое-то безумие! Приехать в Хаделанн и получить взбучку! Я ухожу!
Я сказал, что до первого поезда еще далеко, сейчас только три.
— Ты ее очень любишь? Почему ты не сказал мне о ней перед отъездом? Трус!
Чтобы надеть платье, ей пришлось сперва раздеться чуть не догола. Я сказал, что встретил эту даму всего несколько дней назад.
— Хороша дама, — прошипела Йенни, — несколько дней знакомы и уже!..
Я не удержался и напомнил, что и с ней мы тоже были знакомы не дольше, когда все началось. Потом у нас получилась перебранка из-за того, что я отказался назвать имя своей гостьи. Йенни завела все сначала:
— Что ты в ней нашел? А в Осло она часто приходила к тебе? Почему вы поехали именно в Гран?
Я стоял на том, что приехал в Гран без определенной цели, просто мне захотелось пожить на лоне природы.
— И ты хочешь, чтобы я этому поверила? И тому, что Антон Странд тоже тут ни при чем? Ты знал, что я приезжала сюда. И спросил, не я ли его убила. Тут живут его родители. Тут он похоронен. И ты являешься случайно именно сюда и встречаешь здесь… нет, ты вовсе не собирался!..
Вдруг она перешла на крик:
— А при чем тут кресло, в котором кто-то сидел, и я со стеклянной трубкой в руке? Зачем ты мне тогда об этом сказал? Чего ты выведываешь? Ты знаешь того, кто за нами подглядывал! Ведь самого тебя тогда еще не было в Норвегии… или уже был?
Она опустилась на диван:
— Я будто вся истекаю кровью. Джон, я так несчастна. А в таком состоянии человек часто говорит и делает страшные глупости. Я слышала, как Сусанна Гюннерсен сказала однажды: «Когда человек несчастен, он говорит и делает страшные глупости». Ты этого не слышал, это было в «Уголке», в тот вечер, когда она хотела подцепить моего отца, она жаловалась, что несчастна, что муж ее обманывает… Джон, спаси меня! Что мне делать? Она часто бывает у тебя?
Наконец Йенни оделась и набросилась на меня с бурными ласками. Потом заплакала:
— Что мне делать, Джон, что мне делать? Ты совсем-совсем не любишь меня? Скажи правду! Чем она лучше меня? Не бросай меня, Джон! Мне наплевать, если у тебя будут другие женщины… все равно, лишь бы ты был со мной…
Поневоле замкнешься, если попадешь под такой шквал. Я не знал, что отвечать. Она явилась в Гран и выступила в роли Лица в Окне, хуже ничего нельзя было придумать. Мне пришлось сразиться с привидением и задать ему трепку. Я оказался в смешном положении перед девчонкой, а она этого даже не заметила.
— Она часто к тебе приходит? Не смей оставаться здесь после моего отъезда! Я не хочу! Не смей! Почему ты не отвечаешь? Она приходит к тебе каждый вечер? Как ты сумел так быстро завоевать такую красивую женщину? Вы вместе сюда приехали? Вернись в Осло вместе со мной, я больше никогда не буду мучить тебя, клянусь! Ты меня даже не увидишь, только давай вместе уедем отсюда!
Я что-то нащупал в кармане, вытащил и посмотрел. Это был зуб из могилы Винье. Йенни, как кошка, кинулась на него:
— Что это? Господи, зуб? Это ее зуб, да?
Она тут же забыла свой глупый вопрос и засыпала меня новыми. Я представил себе орущую на полу Герду, у которой я вырываю изо рта сей мрачный залог любви. У Герды были белоснежные зубы.
— Ты уедешь отсюда вместе со мной, слышишь!
Я сказал, что не горю желанием надолго оставаться в Гране.
— Полюбуйся на мою шею, видишь, как ты меня разукрасила? Мне неприятно демонстрировать эти украшения, но исчезнуть отсюда, не предупредив хозяев, я не могу.
— Ты так сильно ее любишь? А завтра днем ты вернешься? Не смей оставаться здесь до вечера!
Я поинтересовался, почему ее беспокоит именно вечер — мало ли что мне придет в голову утром, и подумал: «Господи, а что же будет, когда она узнает про Сусанну?»
Почти всю долгую дорогу мы молчали, но у станции Йенни снова вцепилась в меня:
— Ужас, что я наговорила тебе ночью, я просто с ума сошла от ревности. Я без тебя жить не могу.
— Хорошо, хорошо, — вяло бормотал я.
Я утомился. Не спал уже целые сутки…
— Ты приедешь вечером в Осло?
Я ответил, что не приеду. Сперва мне нужно отоспаться, а потом подумать.
— Обещай больше с ней не встречаться!
Я устал и выдохся.
— Тебе-то какой от этого вред! — буркнул я.
Она замолчала, я зевнул. Странно, что у нее еще нашлись слезы, это был какой-то бездонный источник. Но, по-моему, она была счастлива. Подозреваю, что она могла испытывать счастье лишь в охваченном пламенем доме, когда крыша вот-вот рухнет; это была богиня огня, она требовала от мужчины необыкновенного напряжения. С пылающими волосами она металась от одного угла треугольника к другому и к третьему — утомительная игра для того, кто вынужден принимать в ней участие, если только сам он не любит огня. Впрочем, бог его знает. Все-таки Йенни мне больше по душе, чем Герда. Йенни, которая переписывается с моим братом, сидящим в тюрьме, которая устраивает в Гране настоящую бурю или, терзаемая отчаянием, прячется за кустами, однако видит, что ее соперница красива, Йенни, которая считает, будто я вырываю зубы у своих любовниц. И все же надо бы найти подругу постарше. А Йенни пусть подыщет себе другого, которому бессонные ночи с танцами и азартными играми не мешают работать. Как бы мне хотелось лежать сейчас в постели! Во рту у меня пересохло, я ощущал какой-то противный привкус. Выпить бы холодной воды, вымыться и заснуть! Каким несчастным я чувствовал себя на станции в то хмурое безрадостное утро, когда ушел поезд. Йенни стояла на открытой площадке под дождем и ветром. Наконец она скрылась из глаз. Я стоял, засунув руку в карман и играя зубом, думал о нем, о подкове, о крохотном трупике, который видел серым ненастным днем в Канзасе, когда огонь, потрескивая, полз вдоль берега, — если ты устал, мысли, словно живые существа, необъяснимо тебя преследуют.
Я думал, что жизнь — долгая, я слишком долго так думал.
На обратном пути дорога почти все время шла в гору, дождь хлестал в лицо, мне было стыдно, и я чувствовал себя ужасно, — хорошо бы взять такси до Осло и перехватить Йенни, пока она еще не добралась до дому. Нет, поздно, я чересчур устал. Я тосковал по яркому солнцу Калифорнии, по своей спальне, по увитой зеленью веранде, на которой вечерами люблю читать лежа, когда во всем доме уже не раздается ни звука. Я живу точно в крепости, сад обнесен высоким забором. Солнце и свет проясняют душу. В солнечных странах люди не знают таких темных конфликтов. А на Севере черными осенними ночами человек ищет еще большего мрака, ему хочется зарыться в землю, погрузиться в болото, спрятаться в его влажной темноте под сырым щитом трясины, раствориться, стать троллем. Северянин думает как бы во сне, мысли подавляют его, и потому он находит в себе столько противоречий; этот сон охватывает все регистры от возвышенного до свинского, идет по вертикали — человек то опускается до состояния обезьяны, то взмывает к свету и надежде. Мысль северянина, подобно буру, берет пробы из разных слоев души, достигая даже того осадка, который скапливается на самом дне. Нас только потому и можно назвать духовными существами, что мы все время вынуждены бороться с этой сидящей в нас обезьяной.
А в светлых солнечных странах мысли легко поблекнуть — она течет по поверхности. Она обращается к мелочам, не покидает дома, того, что человек считает своим домом, она играет покоем, преданностью, пустяками, цветущими лужайками и пространством под звездами.
Когда я лег, воробьи уже чирикали, хотя и спросонья. Заснул я мгновенно, было больше восьми.
В сумерках возле озерка, где я раньше наблюдал за уткой, я встретил Герду. Она была бледная и подавленная. Что-то случилось, это я сразу понял. Некоторое время мы брели молча. Я сообразил, что до нее уже дошли какие-то слухи, и на этот раз они вряд ли были хуже действительности.
Наконец Герда сказала, что пришла проститься.
Но ведь она собиралась прожить здесь гораздо дольше? Я все молчал. Наверно, ей хотелось сказать: ты никогда не женишься, если не сделаешь этого сегодня, бери меня сейчас или никогда.
Нет, лучше разыгрывать тупое непонимание и покончить с этой историей.
Герда добавила:
— Давайте говорить друг другу «вы», как раньше.
Я молчал.
— Ничего не понимаю! — сказала она, и голос у нее дрогнул. — Не знаю, какие у вас вчера были намерения, может, и серьезные, но теперь это уже не имеет значения. Со временем я все забуду, но скажите, зачем вам понадобилось шутить со мной?
Я порадовался, что успел выспаться и поесть, — совсем недавно мне пришлось пережить примерно такую же сцену, но я был тогда усталый и голодный.
— Кажется, вы простудились? — ядовито заметила она.
Я обмотал шею шарфом, чтобы скрыть следы неудачного покушения на мою жизнь.
— Понятно, долгие прогулки по утренней прохладе… Но ведь вы, кажется, любите дождь и одиночество? Если не ошибаюсь, вы сами так говорили?
Я не проронил ни звука.
— Шофер рассказал одной…
— Этому Зверю из Апокалипсиса?
— Эту даму зовут фру Осебё, и она целый день развлекала весь пансион рассказами о том, что раскусила вас с первого взгляда. Дурное воспитание скрыть невозможно, говорит она.
После небольшой паузы Герда снова заговорила:
— Шофер узнал ту… ту даму, которую вы сегодня провожали на станцию.