Дело в том, что друг моего детства, известный поэт, сперва учился, а потом преподавал в Литературном институте, расположенном в этом доме, и я бегала туда смотреть на будущих знаменитостей. Конечно, даже революционеру, проведшему детство и юность в таком домище, трудно втиснуть свою любимую семью в тесные стены квартиры, пусть роскошной, но все же квартиры — пусть с ванной и гостиной, но без фонтана и сада.
В июле 1849 года царь Николай I рассердился на революционные призывы Герцена и арестовал все имущество не только его, но и его матери. Однако, как говорится, не имей сто рублей, а имей сто друзей. Арестованное имущество было заложено другу Герцена банкиру Ротшильду, и тот, ведя переговоры о предоставлении займа России, добился снятия императорского ареста. И тем самым вернул Герцену его сто рублей, опять обеспечив ему возможность снимать все новые и новые роскошные дома.
БАКУНИН
Они сидели на застекленной террасе, тремя ступенями спускающейся в узкий сад, огороженный стенами соседних домов. День выдался прелестный, солнечно-облачный, и на террасе царила атмосфера мира и взаимной любви. Ольга играла в шашки с Огаревым, Мальвида сверяла с Искандером свой перевод его новой статьи на немецкий. Все объяснялось очень просто — на террасе не было Натали, она укачивала близнецов где-то в глубине дома.
Ольга соскочила со стула и, пританцовывая, запела: “Ура! Я его обыграла! Я его обыграла!”
“У нас растёт новый стратегический талант”, — объявил Огарев, стряхивая шашки в коробку.
“Нет, нет, еще одну партию!” — взмолилась Ольга.
“Что, хочешь мне проиграть?” — начал было Огарев, но его прервали громкие крики и топот. Из-за угла дома на площадку перед террасой выбежал огромный волосатый человек, за которым гнался испуганный лакей Джерри.
“Я не хотел его впускать, но он меня оттолкнул и ворвался!” — вопил Джерри, пытаясь схватить волосатого за полу плаща. Тот отмахнулся от него, как от назойливой мухи, и шагнул на террасу, одним шагом переступив все три ступеньки.
“Молодец ты, Герцен! Хорошо спрятался! Но я вдвое молодец, что тебя нашел!” — зычно сказал он.“
“Бакунин! Мишель! Ты ли это? — вскочил на ноги Искандер. — Глазам своим не верю!”
Великан облапил его, легко приподнял и переставил на другое место: “Я, конечно я! Кто еще смог бы оторвать тебя от земли?”
“Но откуда ты взялся? Тебя же сослали в Сибирь!”
“Они сослали, а я сбежал! И год добирался к тебе. И страшно издержался в дороге. Может, одолжишь мне немного денег, чтобы расплатиться с кебменом?”
“Вот теперь я верю, что это ты, — засмеялся Искандер и протянул лакею несколько купюр. — Идите, расплатитесь с кебменом, Джерри, и не беспокойтесь: Мишель — мой старый друг”.
Дверь отворилась и на террасу вышла Натали. За эти годы она налилась женской полнотелостью — не то, чтобы располнела, но как-то вся раздобрела и округлилась. Однако, хоть и раздобрела, да не подобрела, нрав у нее остался прежний, недоброжелательный и нелюбезный. И выйдя на террасу, она спросила недоброжелательно и нелюбезно: “Кто этот человек?”
В воздухе запахло грозой.
“Это наш старый друг Мишель Бакунин, разве ты не узнаешь, Натали?” — робко ответил Огарев.
Натали не успела открыть рот, как Бакунин бросился к Огареву с криком: “Огарев, дружище! А я тебя и не признал!”
“Мишель Бакунин! Не может быть! — ахнула Натали. — Я видела Мишеля Бакунина в сорок восьмом на баррикадах в Париже! Он был высокий, красивый и синеглазый”.
“Я и сейчас синеглазый, если убрать мешки из-под глаз, — Мишель обернулся к Огареву. — А чья она жена, твоя или Герцена?”
Пока Герцен и Огарев нерешительно медлили с ответом, Ольга пискнула: “Общая!”
С трудом сдерживая смех, Мальвида упрекнула её по-немецки: “Что за шутки, Ольга?”
Тут Огарев нашелся: “Жена она моя, но в доме Герцена хозяйка “.
“Раз вы хозяйка, Натали, может распорядитесь, чтобы мне дали поесть с дороги?”
“Конечно, конечно, Мишель, я сейчас распоряжусь! — захлопотала Натали. — А вы пока садитесь, в ногах правды нет”.
“Я лучше постою — хоть в ногах правды нет, но и в заднице тоже нет. Я семь лет просидел на заднице в этой проклятой Петропавловской крепости. Там потолок такой низкий, что стоять я мог только согнувшись в три погибели”.
Мальвида и Герцен уступили Бакунину место за столом, на который повар Франсуа поставил несколько тарелок с остатками обеда. Бакунин не стал утруждать себя изящными упражнениями с вилкой и ножом, он со страшной скоростью управлялся столовой ложкой, иногда помогая себе пальцем. “Знатный у тебя повар, братец! Почти такой, как был у моего папеньки в Прямухино”.
Покончив с едой, он бросился в атаку на хозяина дома:
“А ты, я вижу, Герцен, совсем погряз в позорном благополучии — живешь во дворце, жирно жрешь, управляешь армией слуг. Где твои революционные идеалы?”
Мальвида попросила: “Можно по-немецки, чтобы я тоже поняла?”
Бакунин тут же перешел на немецкий: “Разве в этом ты клялся в молодости?”
“Заметь, я издаю еженедельную газету “Колокол”, которую читает вся мыслящая Россия”.
“И даже император!” — выкрикнул Огарев.
“Какое достижение — издавать газету для императора!”
Огарев обиделся: “Наша газета сыграла решающую роль в отмене крепостного права”.
“И что с того? Отмена крепостного права не сделала человека свободным!”
“Лучше было оставить его крепостным?”
“Он все равно остался крепостным. Когда-то на заре истории мы все были свободны. Человек был в согласии со своей природой и в гармонии с миром. Потом змей заполз в сад, и этот змей назывался — Порядок. Организация общества! Мир перестал быть единым. Материя и дух разделились. Золотому веку пришел конец. Теперь мы должны освободить человека и создать новый Золотой век! Для этого нужно разрушить общество и уничтожить порядок”.
Герцен поморщился: “Ты преувеличил, Мишель. Ведь при разрушении общества прольется много крови”.
“Что ж, ради свободы и кровь пролить не жалко!”
“Я бы предпочел поискать другие пути к свободе”.
“Ты напоминаешь мула, который ищет свой путь в тумане".
“Перестаньте, Бакунин, — неожиданно вспыхнула Мальвида, — преподносить старые, обветшалые идеи и фразы! Видно, вас жизнь ничему не научила.”
“А эта ещё кто такая? — ощерился на нее Бакунин. — Она чья жена?”
“Ничья она не жена! — вступилась за Мальвиду Ольга. — Она моя мама!”
На миг все изумленно затихли. Тишину нарушил визг Натали: “Что ты несешь? Какая она тебе мама?”
“Настоящая! Не то, что вы, уши мне выкручивать!”
“Ведь это все она, она, твоя гувернантка, девчонку подучила! Она с самого нашего приезда настроила её против меня, — зарыдала Натали. — А ты опять привез её в наш дом!”
“Ну полно, полно, хватит ссориться”, — забормотал Герцен и потянулся обнять Натали. Но вовремя спохватился и попросил Огарева: “Коля, успокой жену! Ей нельзя огорчаться, а то у нее молоко прогоркнет”.
Огарев послушно направился к Натали, но она оттолкнула его и убежала с террасы в дом.
“Куда же она? — огорчился Бакунин. — Я как раз собирался попросить добавку бараньего бока с капустой!”
МАРТИНА
1861-й год — как я забыла? Действительно, ведь все это случилось в 1861 году, когда император Александр Второй не без влияния выступлений Александра Герцена отменил крепостное право в России. И в том же году, в том же феврале, в том же Санкт-Петербурге, родилась моя почти позабытая героиня Лу фон Саломе, ради которой я затеяла все эти исторические раскопки.
БАКУНИН
Весь август погода в Лондоне стояла непривычно теплая, и потому почти все обитатели Орсетт Хауса после обеда собрались на террасе. Только Бакунин не поместился на террасе и улегся в саду на одеяле, расстеленном поверх ковра опавших листьев, да Огарев, тихо напевая, катал по дорожке коляску с близнецами. Герцен, склонившись над столом, вычитывал через плечо Мальвиды ее перевод очередной статьи из “Колокола”. В центре террасы стоял мольберт Таты, которая увлеченно водила кистью по холсту, пытаясь воссоздать картину уходящего лета.
Топчась вокруг мольберта, Тата то и дело спотыкалась об ноги Натали, задремавшей в шезлонге в углу террасы. И над всей этой мирной сценой звенел хвастливый голосок Ольги:
“Мальвида упросила капельдинера впустить меня в зал, но услышать новую оперу Вагнера мне не удалось. Парижские студенты разозлились на Вагнера за то, что он поставил дирижера спиной к публике. Они начали свистеть, кричать и хлопать сиденьями кресел. Мне стало очень обидно, что ничего не слышно. Я вскочила ногами на кресло и заорала так громко, что перекрыла весь шум в зале: “Вон отсюда, идиоты! Вы ничего не понимаете в музыке! Убирайтесь вон! Вон!” В конце Вагнер подошел ко мне и поблагодарил за мое выступление. На глазах у него были слезы”.
“Узнаю моего друга Рихарда, — отозвался Бакунин. — Ему ничего не стоило заплакать”.
“Вы знакомы с Вагнером?” — воскликнула Мальвида.
“И ещё как знаком! Было время, когда мы с ним ночи напролет бродили по берегу Эльбы и говорили, говорили, говорили! Говорили обо всем на свете”.
“Мы тоже говорили с ним обо всем на свете, когда он пригласил нас на обед в Париже”, — похвасталась Ольга.
“Чего ради он пригласил вас на обед?” — ревниво вскинулась Тата, споткнулась и наступила Натали на ногу. Натали громко взвизгнула, Ольга засмеялась и закашлялась.
“Ты нарочно наступила мне на ногу, дрянь!” — крикнула Натали.
“Простите, Наталья Алексеевна, я нечаянно! Ей-богу, нечаянно!”
“Я давно заметила, что с тех пор, как родилась Лиза, ты то и дело намеренно пытаешься нам навредить — и мне, и Лизе!”
“Зачем, Наталья Алексеевна?”
“Ясно, зачем — из ревности!”
Тут Тата зарыдала и бросила кисть на пол, кисть упала и покатилась по белым плиткам террасы, разбрызгивая фейерверк разноцветных пятен. Натали подняла кисть и швырнула ее в Герцена: “Полюбуйся на свою дочь! Она кисть бросила нарочно, чтобы испортить террасу!”