“Мой героический страстотерпец, усталый борец, ты можешь теперь отдохнуть, потому что ранний Ницше, кротко улыбающийся в своей первичной гармонии, будет жить века”.
МАРТИНА
Мальвида оказалась удивительно плохим пророком. Сам Ницше значительно лучше понимал, какого рода слава уготована ему в веках: “Я знаю свою судьбу. С моим именем будет связано воспоминание о чем-то чудовищном, о таком кризисе, которого мир еще не знал, о глубочайших коллизиях совести, о принципах, направленных против всего, во что до сих пор люди верили, чего требовали, что считали священным”.
ДНЕВНИК МАЛЬВИДЫ
Сегодня ни свет, ни заря меня разбудил дверной колокольчик. Он позвонил, позвонил и умолк. Я зарылась головой в подушку и постаралась заснуть снова, предположив, что кто-то дёрнул его по ошибке — за окном стоял предрассветный февральский сумрак и я в такую рань не ждала никаких гостей. Но едва я смежила веки, как колокольчик затрезвонил с новой силой, на этот раз непрерывно. Смирившись с неизбежным, я натянула халат и побрела к входной двери, натыкаясь спросонья на стулья и острые углы.
Все это время колокольчик продолжал звонить с упорством отчаяния. Не снимая цепочки, я приоткрыла дверь и увидела встрепанную Элизабет в комнатных тапочках на босу ногу и в полузастегнутом пальто, наброшенном поверх ночной сорочки. Я не уверена, писала ли я, что она сбежала от матери и пристроилась в Риме при мне, как когда-то пристроилась в Байройте при Вагнерах. Мне было жаль бедняжку и я позволила ей оказывать мне мелкие услуги за небольшую плату — она была так бедна и так тяжело переживала разрыв с братом, который был её опорой с раннего детства. В благодарность за это она всегда вела себя со мной кротко и вежливо.
Сердце моё оборвалось при виде взъерошенной Элизабет, бьющейся о мою дверь спозаранку, — конечно, неспроста она решилась разбудить меня ни свет, ни заря. Я сразу подумала, что с Фридрихом случилась беда, и, поспешно сбросив цепочку, распахнула дверь. Элизабет не вошла в прихожую, а ворвалась в неё вихрем и, по-детски рыдая, бросилась мне на шею.
“Рихард! Рихард умер!” — выкрикнула она сквозь рыдания. “Что значит, умер?” — спросила я, не доверяя своим ушам. Не мог же он умереть среди бела дня в разгар подготовки к новой постановке “Парсифаля”! Конечно, у него было слабое сердце, но не настолько слабое, чтобы остановиться без предупреждения!
“Вот! Вот! — прорыдала Элизабет, протягивая мне скомканную газету с портретом Рихарда на первой странице. — Прочтите сами и расскажите мне, тут по-итальянски!”
Я быстро пробежала глазами статью под портретом. В ней говорилось, что композитор Рихард Вагнер, большой ненавистник великой итальянской музыки, был вчера на закате найден в своей спальне лежащим поперёк кровати без признаков жизни. Автор статьи не отрицал заслуг немецкого композитора в деле усовершенствования постановочной техники, но не желал признавать его вклад в мировую музыкальную культуру. Наспех перечислив самые известные оперы Рихарда, обозначив их смертельно скучными, он перешел к сплетням.
Злые языки говорят, что за обедом у Вагнера произошла отчаянная ссора с его супругой Козимой — она, как обычно, приревновала его к одной из предполагаемых солисток новой оперы и угрожала немедленным отъездом. В ответ композитор оттолкнул тарелку с недоеденным десертом и убежал к себе в спальню, громко хлопнув дверью. Козима за ним не побежала, но когда он не вышел к чаю, забеспокоилась и послала лакея проверить, всё ли в порядке. Через минуту лакей вернулся и дрожащими губами пролепетал, что сеньор Вагнер лежит поперек кровати бледно-голубой и бездыханный.
Прочитавши эту гнусную статейку, я поверила ужасной правде: Рихард умер! Умер и оставил нас в темном пустом пространстве, до сего дня озаренном присутствием великого гения.
Пока я читала, Элизабет впивалась в моё лицо безумным взглядом, от чего особенно бросалось в глаза, как сильно она косит. Её сверкающий левый глаз смотрел прямо на меня, в то время как правый устремлялся к далёкой точке над моим левым плечом. Это несоответствие всегда странно нервирует и обостряет напряжённость её присутствия. Когда я кончила читать, она выхватила у меня газету и уткнулась мокрым носом в рукав моего халата.
“Мали, дорогая, сжальтесь надо мной, дайте мне адрес моего Фрицци! — взмолилась Элизабет, — Куда я теперь денусь, без Рихарда и без Фрицци?”
Я подумала: “А куда я денусь, без Рихарда и без Фрицци?”. И надав себе времени на размышления написала на листке почтовый адрес Фридриха.
ЭЛИЗАБЕТ
Какое счастье! В ответ на моё отчаянное письмо Фрицци сжалился надо мной и приехал ко мне в Рим, хотя здешний климат ему вреден и здешнее культурное общество его раздражает. Они все очень милые люди, счастливые и беспечные, а он весь в напряжении — он с нетерпением ждет выхода своей книги о Заратустре, которая их нисколько не интересует. Честно говоря, я их понимаю, — зачем им этот странный бродячий пророк, судящий обо всём слишком резко?
Издатель Фрицци, Шмейцнер, не торопился издавать книгу о Заратустре, ссылаясь на то, что он должен выполнить большой заказ на брошюру, описывающую мерзкие черты и обычаи немецких евреев. Прочитав письмо Шмей-цнера, Фрицци пришел в ярость и уволил его, объявив, что издаст свою великую книгу за свой счёт. Но поскольку на счёту у Фрицци денег почти нет, он смог напечатать всего только сорок экземпляров, — не на продажу, а чтобы разослать их своим друзьям.
Я прикусываю язык, когда мне хочется сказать, что больше сорока и не стоило печатать — всё равно, эту книгу никто не купит, зато все бросятся покупать брошюру о мерзости евреев, потому что евреи их интересуют, а Заратустра нет. Но я молчу, — я так люблю Фрицци и не хочу его огорчать. И всё не решаюсь рассказать ему о важном событии, происшедшем в моей жизни. Я вся дрожу, когда представляю себе, как он может прореагировать на мое сообщении, но понимаю, что придется посвятить его в мою тайну.
Может быть не стоит откладывать? Я смотрю в окно и вижу, как он подходит к моему дому, чуть прихрамывая и опираясь на трость. Наверно, опять болит спина. Может, вот так решиться и всё ему рассказать честно, как на духу?
Звонок! Бегу открывать.
“Фрицци, это ты? Какая сегодня чудная погода! Не хочешь ли пройтись со мной по парку?”
МАРТИНА
Элизабет мало понимала в философии, но, как оказалось, была великим знатоком человеческой натуры, особенно низменных ее сторон. Её диагноз поражает точностью: за семнадцать лет, прошедших со дня выхода Заратустры до смерти её автора, было продано всего семь экземпляров книги. Но зато через семнадцать лет, прошедших со дня его смерти до первой мировой войны, в немецких окопах самыми читаемыми книгами были Библия и “Так сказал Заратустра”. Интересно, достиг ли бы гениальный Фридрих Ницше такой популярности, если бы его не раскрутила его ограниченная, узколобая, но гениальная сестра?
ДНЕВНИК МАЛЬВИДЫ
Только что от меня вышел Фридрих. Он ворвался ко мне, задыхаясь и с трудом сдерживая слёзы. Таким потрясенным я его не видела никогда, — впрочем, я ведь не видела его после бегства от Лу Саломе.
“Подумать только, Мали, — воскликнул он, даже не поздоровавшись, — моя Элизабет уже почти год, как вышла замуж! И никому об этом не сказала, ни маме, ни мне!”
Он рухнул на поломанный стул у окна и разрыдался. Стул закачался, но, к счастью, не упал.
“Что в этом плохого? Почему вы рыдаете вместо того, чтобы поздравить её и пожелать ей счастья?”
“Потому что она не случайно держала своё замужество в тайне! Если бы вы знали, какого монстра моя сестра выбрала себе в мужья! Даже наша не так уж либерально настроенная мамаша пришла в ужас, когда узнала, под чьё влияние попала её дочь!”
Своими отчаянными воплями Фридрих пробудил моё любопытство:
“Кто же это чудовище?”
“Зовут его доктор Бернард Фюрстер. Несколько лет назад он был уволен из должности учителя берлинской школы за пропаганду расизма — представляете, как надо отличиться в пропаганде расизма, чтобы наши мягкотелые либералы тебя уволили?
“Ну, уволили, так что? Из-за этого он не годится в мужья?”
“Как вы думаете, почему наша замужняя дама ютится в Риме на ваши подаяния вместо того, чтобы благополучно жить со своим супругом?
“У супруга денег нет, что ли?”
“А вот и не угадали! Не денег нет у супруга, а самого супруга нет! Он бродит по южноамериканским джунглям в поисках дешёвого земельного участка для аграрного поселения! Не для себя, а для лучших представителей арийской расы”.
“Почему в Южной Америке?”
“Потому что немцам нужно срочно бежать из Европы, захваченной и загаженной евреями! Фюрстер мечтает создать в джунглях Новую Германию, свободную от евреев. Нынешнюю Германию он называет не родиной, а мачехой, где истинные германские ценности опорочены еврейской скверной”.
“И причём тут Южная Америка?”
“Он надеется создать там новое германское гнездо, из которого разовьётся новая Германия, свободная от еврейского засилья”.
“А Элизабет согласна бросить всё и всех и уехать с ним в такую даль?”
“Она не просто согласна, она в восторге от этой безумной перспективы. Её зачаточный антисемитизм сильно развился и укрепился в семье Вагнеров, в которой он был кредо”.
Я подумала, что антисемитизм его сестры был сильно подогрет историей с Лу и Полем Ре — она даже утверждала, что и Лу тоже еврейка, её на этот путь завлекали особенные глаза Лу, её пышный бюст и ее имя Саломе. Но я не стала напоминать об этом Фридриху — он и так был безутешен.
“Какой ужас! Какой ужас! — причитал он. — Моя родная сестра, моя маленькая Ллама собирается ехать в джунгли, чтоба сберечь чистоту арийской расы!”
“Что еще за Ллама?”
“Я так называл ее в детстве по имени героини её любимой сказки. Тогда я так любил её, свою Лламу, — когда отец умер, мне было шесть, а ей четыре. Мы были как два маленьких звереныша, брошенных на произвол судьбы, и крепко держались друг за друга. А теперь она помешалась на бородатом пророке, который строит свою жизненную программу на ненависти!”