Он вскочил со стула, который, наконец, осознал свою судьбу и с грохотом рухнул на паркет. Но Фридрих этого даже не заметил, а продолжал исступлённо перечислять свои беды.
“Эта зима была во многих отношениях самая суровая и мучительная в моей жизни, — я потерял свою первую любовь, своего лучшего друга, свою единственную сестру и своего обожаемого Вагнера”.
“Положим, Вагнера вы потеряли много лет назад”.
“Нет, нет! Пока он был жив, всё ещё оставалась надежда на примирение. Его смерть вошла в мои утраты завершающим аккордом, подобным глухим раскатам грома!”
Тут он к моему ужасу бросился передо мной на колени и зарыдал: “У меня остались только вы, Мали, только вы! Хоть вы не предавайте меня!”
Я растерялась, не зная, что ему ответить, но он и не ожидал ответа: “Нам больше нет нужды говорить друг другу какие-то слова — мы знаем, что мы значим друг для друга и будем значить вечно”.
МАРТИНА
С годами Фридрих повел себя как настоящий мужчина — он не сдержал своего слова. Позабыв, что он называл Мальвиду другом, матерью, врачевателем, он отрекся и от неё, как отрекся раньше от Рихарда, Поля, Лу и Элизабет, но только Элизабет, только ей одной, вернул он свою милость. И Элизабет, отплатила ему сполна, — извратив его мысли и слова, она сделала его знаменитым.
ЭЛИЗАБЕТ
Сжимая в потных ладонях тарелочку для сбора пожертвований, она сидела на маленькой скамеечке под деревом и ожидала, когда Бернард закончит свою речь. Она уже не вслушивалась в его слова, она знала из наизусть, но её всё ещё восхищали гулкие переливы его голоса и плавные взмахи его руки. Был он высокий, бородатый, сверх меры худой — на вид настоящий пророк.
“Германия-мачеха погибла, — донеслись до неё его заключительные слова. — Братья арийцы, поднимайтесь и идите! От вас зависит, сумеет ли немецкий народ построить в далёком Парагвае новую родину-мать, свободную от еврейской скверны”.
Подхватив ключевое слово “Парагвай”, она вскочила и быстрым шагом двинулась к расходящейся толпе. Подходя к каждому из слушателей с тарелочкой в вытянутой руке, она смотрела ему прямо в глаза. Она уже хорошо изучила покоряющую силу своего косого глаза — недаром его называли в народе “Сильверблик”, что означает “Серебряный взгляд”.
Стоило ей вонзиться в чьё-то лицо пронзительно-черным взглядом своего здорового глаза, как человек, озираясь на пустое серебристое поле косого, впадал в панику и дрожащими пальцами выкладывал на её тарелочку монеты без счета.
“Много сегодня набрала?” — спросил Бернард, когда они остались одни.
“Не слишком щедро, но нормально. Зато там стоят трое, которые хотели бы к нам присоединиться”.
“Ты говорила с ними?”
“Не подробно. Перекинулась парой слов”.
“И что ты о них думаешь?”
“Двое в порядке, у одного даже есть ферма, которую он готов продать. Но третий показался мне сомнительным — он не выглядит чистым арийцем, слишком кудрявый и глаза навыкате”.
“Думаешь, он еврей?”
“Нет, не еврей. Скорей серб или итальянец”.
“Тогда что его тянет к нам?”
“Нищета. У него нет ни дома, ни земли, он батрачит на чужой ферме и живёт в сарае с дырявой крышей”.
“Когда ты успела всё это разузнать? У тебя глаз алмаз!”
“Нет, глаз у меня серебряный!”
ДНЕВНИК МАЛЬВИДЫ
В конце концов Фюрстеры действительно уехали в Парагвай. Когда я гостила у Ольги в Париже, я получила письмо от Элизабет, в котором она сообщала, что их группа уже в Гамбурге, где они зафрахтовали пароход для путешествия в Южную Америку. Всё у них в порядке, пишет она, — они собрали достаточно денег на первое время и везут с собой около ста истинных арийцев, вдохновлённых их идеей. Элизабет была бы вполне счастлива, если бы не Фрицци: к сожалению, их с Бернардом замысел ему настолько отвратителен, что он даже отказался приехать в Гамбург, чтобы пожелать ей счастливого пути.
Мне стало её жалко, — воистину обидно, отбывая в далёкое опасное путешествие, не увидеть на пристани ни одного знакомого лица и ни одной знакомой руки, машущей тебе на прощанье. И я решила поехать в Гамбург поцеловать Элизабет и помахать ей рукой на прощанье.
В Гамбурге моросит мелкий дождик, какой обычно моросит в этом порту, когда там не идёт ливень. Я стою под зонтом на пристани и наблюдаю, как унылая процессия переселенцев с детьмя, узлами и чемоданами медленно под-нимаетсь по трапу на борт обшарпанного судна. Судно это такое старое, что кажется, будто оно вот-вот развалится, и меня охватывает сомнение, сумеет ли оно пересечь грозный Атлантический океан.
На случай, если сомнение охватывает не только меня, но и кое-кого из переселенцев, Фюрстер, стоя у подножия трапа, обращается к своей пастве с речью, от которой у меня мороз пробегает по коже. Поскольку его слова никак не укладываются в моей бедной голове, попробую изложить суть его речи: “Пускай вас не пугают предстоящие трудности. Вы должны понимать, что принимаете участие в великой миссии очищения и возрождения человечества и сохранения его культуры, осквернённой еврейским вторжением. Запомните-вопреки всем препятствиям вы должны быть верны своей цели”.
После такой речи мне было нелегко при прощании коснуться губами его колючей бороды — борода у него лопатой, не хуже, чем у правоверного религиозного еврея, которого он так ненавидит. И даже Элизабет мне было трудно поцеловать, хоть я за последнее время слегка привязалась к ней — она для меня уже не просто Элизабет, а Ллама, одна из последних ниточек, связывающих Фридриха с жизнью.
Элизабет нисколько не подавлена ни речами своего мужа, которого она считает пророком, ни предстоящими их группе трудностями. Напротив, она сияет от восторга, что им удалось организовать экспедицию в Парагвай, где Бернард купил по дешёвке большой кусок необустроенной земли. Она уверена, что Парагвай — это земной рай, где роскошные фрукты падают с деревьев прямо в рот. А поскольку все участники проекта — вегетарианцы, они намерены питаться только фруктами.
Накануне Элизабет посвятила меня в подробности их будущего маршрута. Они пересекут Атлантику и высадятся в уругвайском порту Монтевидео, — по её мнению на это путешествие уйдёт месяц плюс-минус несколько дней. В Монтевидео им придётся провести несколько дней, чтобы зарегистрировать документы и зафрахтовать речной пароход, который повезёт их вверх по полноводной Паране в столицу Парагвая Асуньсьон.
Из Асуньсьона на другом пароходе, не столь глубоко сидящем, они отправятся дальше по реке Парагвай и её притокам в затерянный среди тропического леса городок Сен-Педро. Городок Сен-Педро можно найти только на одной единственной карте этих сказочных мест, которую составил и начертил в середине ХIХ века покойный министр иммиграции Парагвая полковник Моргенштерн де Визнер.
МАРТИНА
Полковник Франциско Моргенштерн де Визнер вполне заслуживает стать героем романа, посвященного лично ему. Однако для рассказа о проекте Новая Германия важно только, что он был военным советником диктатора Солано Лопеса, затеявшего и проигравшего безумную войну против тройственного союза Аргентины, Бразилии и Уругвая. А после войны стал министром иммиграции, и, чтобы завлечь в разорённый Парагвай иностранцев с деньгами, начал распродавать дикие девственные джунгли, заполняя европейские газеты лживыми рассказами об их несуществующих преимуществах.
Именно на такую приманку клюнул псевдо-пастор и псевдо-пророк Бернард Фюрстер — он заочно купил огромный участок Кампо Кассаккия, неровным треугольником затиснутый между руслами двух илистых рек. Однако, показывая Мальвиде карту будущей Новой Германии, начертанную рукой полковника Моргенштерна, Элизабет не подозревала, что участок Кампо Кассаккия вовсе не земной рай, где фрукты падают с деревьев прямо в рот, а непригодная для сельского хозяйства цепь непроходимых болот.
Но зато она знала то, о чём даже не подозревали отбывающие в неведомый дальний край колонисты — земельный участок, на котором они собирались поселиться, им вовсе не принадлежал. Фюрстеру не удалось его купить — с него запросили слишком высокую цену. И он вынужден был подписать кабальный договор с правительством Парагвая, согласившимся принять от него скромный аванс в 2000 марок. Правительство субсидировало продажу при условии, что через два года в колонии будут двести семей — поначалу их было 14 — иначе деньги назад. Уверенный в успехе Бернард непредусмотрительно сунул голову в петлю и подписал договор. А потом, совсем как презираемый им пресловутый еврей, начал продавать доверчивым арийцам не принадлежащие ему участки земли.
ЭЛИЗАБЕТ
Качало несносно и голова кружилась — может быть, от непрерывной качки, а может, от гнилостного запаха рвоты, пота и экскрементов, намертво въевшегося во все поры дряхлого корабля. Но даже тошнота и головная боль не снижали градус радостного возбуждения Элизабет. Вот уже который день она торжествовала победу над Фрицци — он только говорил и говорил, а она действовала, он только мечтал изменить жизненный порядок, а она задумала проект изменения и сумела его осуществить.
Больше всего она гордится тем, что задумала этот проект не одна, а вместе с Бернардом. Она гордится тем, что Бернард избрал ее своей спутницей и соучастницей его великого марша к созданию новой Германии. Напрасно Фрицци вообразил, что она никогда не оправится от удара, который он нанёс ей, лишив её своей любви. Это правда, что сначала ей хотелось умереть от горя, она даже подумывала наложить на себя руки, чтобы он тоже умер от осознания своей вины перед ней. Но Господь милосердный вовремя остановил её от этого безумного шага, и, не зная куда себя девать от тоски, она отправилась в соседнюю деревню послушать проповедь Бернарда.
Как только она увидела Бернарда на кафедре, высокого, стройного, облаченного в долгополый чёрный сюртук, как только она услыхала его голос, чуть хрипловатый мощный голос пророка, она поняла, что её место рядом с ним. И добилась своего — она стала его женой и соратницей, несмотря на отча