ернанткой, что ничуть её не привлекало, так что она предпочла выйти замуж за покорного Карла и не намеревалась с ним разводиться даже ради любви к Георгу. Она не сомневалась, что Георг не допустит в их совместной жизни никаких отклонений и увлечений, а Карл никогда и ни в чём не станет создавать ей препятствий.
Она застегнула шубку и осторожно прикрыла за собой входную дверь, чтобы не разбудить Георга, который, проснувшись, способен был затащить её обратно в постель. Она с наслаждением втянула в ноздри свежий морозный воздух и весело зашагала по улице, посверкивающей выпавшим за ночь мелким снежком.
Она откинулась на подушки удачно подхваченной пролётки и мерно закачалась в такт мерному бегу хорошо откормленной лошадки. По странной прихоти высших сил, в которые она не верила, мысли её, оторвавшись от Георга и Карла, устремились к удивительному перерождению Элизабет Ницше, превратившейся из отвратительной серой мыши в не менее отвратительную властную управительницу немецкой колонии, гибнущей где-то среди болот экзотического Парагвая. Живо вспомнив яростный косой глаз Элизабет и её неугасимую враждебность, Лу неожиданно для себя страстно пожелала, чтобы Элизабет никогда не встретилась на её пути, а ещё лучше, чтобы она сгнила в болотах Парагвая.
Комфортабельно покачиваясь на подушках извозчичьей пролётки Лу содрогнулась, представив себе возможность пересечения жизненных путей её и Элизабет. Но даже её богатое воображение не могло в конце девятнадцатого века предположить, какова будет эта встреча в середине двадцатого.
МАЛЬВИДА
Мальвида нерешительно перебирала платья и белье, прежде чем запаковать их в дорожный саквояж. На сколько дней она едет, когда вернётся? Ничего не ясно, ничего, ни-чего… Она погладила нежную кожу своего верного саквояжа — сколько поездок она совершила в его сопровождении! Не говоря уже о регулярных визитах к Ольге в Версаль, и о привычных наездах в Байройт к Вагнерам, он метался с нею по всей Европе в ответ на просьбы Фридриха спасти его от очередной беды.
Вот и сейчас она должна ехать в Иену, чтобы опять спасать Фридриха от новой беды. На этот раз она должна ехать неотменяемо, хоть Фридрих ни о чём её не просил и, возможно откажется её признать, даже если узнает. Её попросила приехать его несчастная мать Франциска, которую он не узнаёт и не признаёт. Она умоляет Мальвиду приехать, чтобы помочь ей забрать безумного сына домой из клиники для душевнобольных. Она пишет, что его немного подлечили, и он уже не такой буйный, как был в начале болезни — не бьет ни окна, ни санитаров и редко срывает с себя одежду. Директор клиники официально уведомил Франциску, что больше не волен содержать у себя Фрицци за государственный счёт.
Франциска, боится, что не сможет справиться одна с потерявшим рассудок сыном, и нет никого, кто мог бы её сопровождать. Ведь Мальвида наверняка знает, что единственная дочь Франциски Элизабет недавно овдовела и продолжает дело своего мужа в далёком Парагвае. Клиника любезно обеспечивает Франциску каретой с санитаром для перевозки Фрицци до железнодоржного вокзала, и на этом обязательства её кончаются. А дальше Франциске предстоит в одиночестве везти безумного сына в поезде и в одиночестве пересаживать его в заранее заказанную карету. Она надеется, что общество такого старого верного друга как фрау фон Мейзенбуг успокаивающе подействует на расстроенный рассудок её дорогого сына.
Мальвиду немного удивила просьба Франциски — вряд ли она в её возрасте сумеет справиться с Фридрихом, если ему вздумается буянить как в Турине. Но вскоре её осенило, что стеснённая в средствах Франциска втайне надеется не столько на её физическую помощь, сколько на финансовую, но стесняется прямо попросить об этом. Что ж, она готова немного помочь матери своего навеки потерянного друга.
Утешенная своей догадкой, она стала наспех укладывать в саквояж небольшой набор необходимых вещей и не услыхала, как ключ повернулся в замке и входная дверь отворилась. Она очнулась от своих невесёлых размышлений только когда голос Ромена произнёс у неё за спиной:
«Я вижу, Мали, что вы решили тайком покинуть меня ради своего ненаглядного Фрицци?»
«Ты сбежал с занятий, Ромен? И всё из ревности?»
«Что тут плохого? Ревность великое чувство, я собираюсь написать роман, посвящённый ревности».
««Я не сомневаюсь, что это будет великий роман! А пока ты его ещё не написал, можешь проводить меня на вокзал».
МАРТИНА
Через несколько лет Ромен Роллан действительно написал великий роман «Очарованная душа», — не столько о ревности, сколько о Мальвиде.
А тогда он просто наспех набросал в портфель несколько рубашек, носков и трусиков и поехал с Мальвидой в Иену, чтобы помочь ей забирать Фридриха из сумасшедшего дома.
МАЛЬВИДА
Здание психиатрической клиники в Иене было похоже скорее на готический дворец, чем на сумасшедший дом. Тем более странными выглядели печальные фигуры в больничной одежде, неприкаянно бродящие по просторному вестибюлю.
Впечатлительный Ромен был потрясён этим потусторонним зрелищем. Пока Франциска с помощью Мальвиды оформляла необходимые бумаги, он осторожно поднялся с кресла и пошёл бродить по вестибюлю, вглядываясь в отрешённые лица пациентов клиники. Завернув за колонну в дальнем конце зала, он неожиданно обнаружил затаившийся за колонной роскошный рояль. По блестящему чёрному лаку летела золотая надпись в готическом стиле «Бехштейн». Приоткрыв крышку, Ромен пробежал пальцами по клавиатуре и убедился, что рояль в отличном состоянии.
«Откуда в сумасшедшем доме «Бехштейн?» — спросил он проходящую мимо медсестру в крахмальном чепце.
«Пожертвование», — походя бросила она.
«Кто мог пожертвовать такое сокровище?»
«Была у нас одна пациентка, утверждала, что она великая пианистка, а наследников у неё не было. Вот и оставила заведению».
«Ничего себе пожертвование!» — изумлённо присвистнул Ромен.
Уловив его изумление медсестра впервые глянула на него и притормозила свой бег:
…«А вы знаете толк в роялях?»
…«Немного разбираюсь, учусь в римской консерватории».
На этот раз изумилась медсестра:
«В самой что ни на есть римской консерватории? На пианиста? Может, сыграете нам что-нибудь весёлое? А то у нас тут такая тоска — порой повеситься хочется».
«А можно?»
«Конечно, можно! Все только рады будут!»
Ромен сел на вертящийся стул и задумался, — что бы такое сыграть? И решил — своё любимое, попурри из оперы Бизе «Кармен».
Не успел он доиграть увертюру, как ему на плечо опустилась тяжёлая рука и глухой, но музыкальный голос спросил:
«Тебе двадцать семь?»
Не прерывая игры и не оборачиваясь, он ответил:
…«Было двадцать семь, а теперь уже двадцать восемь». «Но когда она тебя подобрала, тебе было двадцать семь?»
«Двадцать семь!»
Заскрипел по полу придвинутый к роялю стул — «Подвинься!» — и на клавиши рядом с кистями Ромена легли две крупных костлявых кисти пианиста.
«Сыграем в четыре руки?»
Ромен обернулся. Лицо пианиста украшали не в меру огромные хорошо ухоженные усы. Значит, вот он какой, ненаглядный Фрицци!
«Сыграем!»
«Я обожаю Бизе!» — воскликнул Фрицци. Играл он безупречно.
«Я тоже».
«Странно! Когда мне было двадцать семь, я обожал Вагнера. Не понимаю, что я в нём находил».
…«Я тоже не понимаю».
«Стой, стой! Это я теперь не понимаю, а ты в двадцать семь обожал. Чего же ты не понимаешь, если тебе двадцать семь?»
«Двадцать восемь».
«Двадцать семь, двадцать восемь — какая разница? Главное: что ты обожал этого фигляра!»
Тут Фридрих, не прерывая игры, впервые посмотрел на Ромена.
«Скажи, а зачем ты усы сбрил?»
Ромен невольно потрогал голое место между носом и верхней губой:
«Они мне пиво пить мешали».
Он терпеть не мог пиво: оно оскорбляло его тонкий французский вкус.
…«Мне тоже мешают, но я ведь не сбриваю».
…«Ты другое дело! Ты с возрастом воспитал в себе могучую силу воли. А мне ведь всего двадцать семь!»
«Ты говорил — двадцать восемь»
Ромен уже полностью включился в игру:
«Двадцать семь, двадцать восемь — какая разница? Давай играй!»
Они музицировали так слаженно, так славно, словно всю жизнь играли на рояле в четыре руки. Но это счастье длилось недолго. Из-за колонны вывернулась Мальвида и промурлыкала:
«Мальчики, пора в дорогу. Карета подана».
«Какая к чертям карета? Какая дорога? — взвился Фридрих. — Я никуда от своего рояля не уеду!»
И грянул во всю мощь «Полёт валькирий».
«Вот оно! Началось!» — ужаснулся Ромен, но Мальвида и глазом не моргнула.
«Пора ехать. Дорога предстоит долгая, с пересадками, а карету нам дают только до вокзала», — промурлыкала она ещё нежней.
Ничего не помогло, ни мурлыканье, ни нежность. Фридрих прервал полёт валькирий и всем телом навалился на клавиатуру. Рояль взвыл, а вслед за ним взвыл пианист.
"Езжайте без меня! Убирайтесь ко всем чертям!"
Подбежала встревоженная Франциска: "Разве ты не хочешь вернуться домой, сынок?"
"Куда домой? В Байройт к Рихарду? Ну уж нет, Ариадна! Я хочу остаться здесь, наедине с тобой и с моим драгоценным роялем!"
…И оторвавшись от рояля, он принялся срывать с себя одежду. По скорости, с которой он расстегивал или отрывал пуговицы, можно было судить о его изрядной сноровке в быстром разоблачении. Однако санитарам клиники в сноровке тоже нельзя было отказать — видно было, что к таким сценам им не привыкать. Два здоровенных парня мигом скрутили вопящего пациента, а третий ловко надел на него смирительную рубаху. Тут же подоспела медсестра с каучуковым цилиндром, и прежде, чем санитары завязали бедняге рукава за спиной, закатила один рукав и всадила в его предплечье толстую иглу. Фридрих завизжал и попытался вырваться, но тщетно — пока медсестра давила на поршень, санитары держали его крепко. Не успела она вынуть иглу, как Фридрих сник и безвольно повис на руках санитаров.