Между Сиенной и Витербом 15-го июня
Как молодая дева, которая, подходя к великому старцу-философу, становится задумчива, так прелестная, веселая Тоскана, приближаясь к границе римской, делается суха, уныла и молчалива. Но и здесь благоухание диких роз и генестра провожает путника.
Ниоба (во Флоренции)
Древние нам оставили два мраморных семейства: Лаокоона с сыновьями и Ниобу, гордую мать прекрасного племени. Ниоба стоит под дождем острых стрел; они со всех сторон впиваются в сына, в дочь; и мать получает смерть в каждом чаде своем. Каждая рана на драгоценном теле детей ее ранит глубоко ее душу, а она, подобно бессмертной, стоит нетронутая, и это одиночество ее терзает. Ниоба всех ищет, зовет, обнимает взглядом, хотела бы всех спасти, за всех погибнуть или составить из роковых стрел для себя и для них одну смертную цепь. О как бы предпочла она смерть Лаокоона! Он погибает, но вместе с детьми; он страждет за них и с ними; их вопль сливается в один вопль, змеи обвивают их вместе и узлом вечным стягивают и утверждают семейные узы. Как море после бури, чело отца еще носит следы ужасного страдания; но он отчаялся в жизни, в нем попечения и заботы все погасли. А Ниоба в полноте жизни и силы любви все вдруг теряет. Красота и бодрость, которых она чаяла бессмертными в детях, валяется вокруг ее, как легкие цветы, свеваемые ветром. Несчастная! Венец лавровый, которым ты гордо наряжалась, притянул на тебя внезапного перуна. Не скрывайся под покров матери, невинная! Мщение, сладостная радость бессмертных, тебя и твоих избрало целью стрел своих. Серебряный лук, пославший смерть Пифону, теперь натянут на тебя. Богиня ловитвы угощает далекомечущего брата новою охотою, но девы и юноши заменили оленей и кабанов.
Дочь Ниобы! Не взывай к небу; ответ на твою молитву… стрела. Куда бежит сестра твоя? Сгибы легкие летящего хитона, как облако обвивающие стан ее, не остановят ли стрелы? Нет, – взоры лучезарные уж устремились на нее, и она пала, пронзенная.
Не поднимай руки, не скрывай головы, юноша неопытный! Хотя бы плащ твой был щит железный, и тут не спасти ему тебя от гнева бессмертных!
Но какая участь ожидает осиротелую мать после погибели детей? Жить ей нельзя, умереть даже – мало.
Живописный и глубокомысленный гений греков вообразил для нее конец, сообразный с ее беспримерным несчастием. Вопль и нарекания долго текли из уст измученной матери, как лава кипящая; но вот все погибло, все молчит: уж стрелы не валятся; и гордая Ниоба стала матерью недвижного семейства… и замолкла как погасший вулкан: все волнение, весь жар, весь огонь – все истощено ужасным извержением. Она стоит оцепенелая.
Теплая любовь, взоры заботливые, страх и слезы, речи грозные и муки – все исчезло, окаменело. Одна гордость при ней: в образе горы, увенчанная пеплом, Ниоба скрывает в облаках свое пасмурное жерло. Какая участь была бы приличнее для Ниобы? Куда б ей укрыться от Феба, от троеликой Гекаты? – Дни, ночи, вселенная наполнены пронзительными стрелами. Теперь, как курган, воздвигнутый в честь своих чад, она стоит одинокая, бесчувственная, бесплодная.
Несчастия Ниобы напоминает мне приключение, случившееся на Черном море недалеко от Одессы. Живое описание трогательного события раздается еще и ныне в моем сердце. Тебя ль звали греки гостеприимным морем? Зачем же тут было нарушить тебе закон святой? Когда растворяешь влажные свои двери гостям благочестивым, запирай их бурями и вихрями, а разве угощай ими только врагов России…
Жена консула, окруженная своим молодым семейством, благословляла ветер попутный, надувший белые паруса и стремивший корабль к желанному брегу. Уж скалы одесские желтелись пред глазами радостных путников, хутора зеленели, и жизнь многоплеменного народа встречала их после долгого странствования по пустынной дороге.
Вдруг море задернулось черной тучею; море посинело, и факелы небесные засверкали вокруг подвижного катафалка, несшего осужденных на смерть…
Но мне ли описывать вихри и кораблекрушения? Арфа Барда морей еще звучит над океаном, и эхо всех земель на всех наречиях повторяет его бурные звуки… Предмет моей повести – мать и дети, скажу же я с Корреджио: «anchio son’ pittore», – и пишу смело.
Уже несчастная знает близкую погибель, она выбежала на палубу, дети за нею; ветер рвется в платьях, в шелковых власах невинных, и лица их поминутно ими застилаются. А мать, устремив на детей взор прощальный, удаляет то одежду, то власы, чтобы ни одна черта любимая не была скрыта от жадных ее взоров. Ужасное движение корабля бросает их на землю; они встают и опять у матери, но новый порыв ветра их оттолкнул и разогнал; все вокруг рвется, ломается, трещит; везде море, везде смерть; но опять семья соединилась на трясучих досках. Мать взглянула на чад своих, на пропасть, на небо, и в душе ее вдруг раздалось отчаяние, но в той же душе другой голос зазвучал и отвечает любовью и молитвою. Три взгляда: на детей, на пропасть, на небо – опять помирили ее с покорностью.
«Умрем вместе», – кричит она; но вдруг роковая волна их разлучила; она бежит, ползет, бросается, хватает детей, хотела бы во второй раз заключить их в свою утробу… «Умрем вместе», – повторяет она и вот сбросила с плеч свою длинную шаль, обвила ею детей вокруг себя, связала их крепко, опоясалась ими и улыбнулась. До последней минуты, до последней волны она молилась, – бурный мрак и гибель казались ей не страшны. Последние ее слова были: «Мы вместе!..»
Три ангела земных вознесли ее на небо к Ангелам родным и к Матери небесной.