— И что ты предлагаешь?
— Я предлагаю тебе забрать своего ребенка и ехать домой. А с Ильей встретишься потом, без младенца.
— Нет, — твердо сказал Ярослав. — Мы будем видеться каждую неделю.
Разулся, гад, и потащил люльку в комнату. Я закатила глаза и призвала себя к терпению. Один раз я уже не удержала свои эмоции в узде. Сейчас он поговорит с ребенком и уедет. И у нас снова будет неделя спокойствия и тишины.
— Что делают люди, если никуда не идут? — спросил Ярослав у сына.
Илья покосился на люльку, подошел, заглянул внутрь. Ничего интересного, похоже, не увидел, пожал плечами, повернулся к отцу.
— Можно поиграть в настольную игру. Можно пазл собрать. А еще у меня приставка есть… мам, можно?
Я кивнула. Младенец молча лежал в люльке, наверное, спал. Ярослав и Илья устроились на ковре перед телевизором. Я позволила бывшему мужу вмешаться в нашу жизнь, но изображать счастливое семейство вовсе не желаю. Я взяла книгу и ушла в детскую — читать. И даже увлеклась книгой, сумев выбросить из головы и бывшего мужа, и его нового ребенка. Словно забыла про них, вот чем книги хороши. Отвлеклась только, когда ровный гул игры-стрелялки и восклицания сына прервались. Доминировал другой звук. Тихий. Плакал ребенок.
Поневоле заинтересовавшись я отложила книгу, поднялась. Я ожидала того, что Ярослав попросит помощи, и я отказала бы ему, просто из принципа. Я априори считала всех мужчин плохими отцами. Вот мой отец пытался быть хорошим, но мать не заменит никто.
Но… Ярослав отложил джойстик и сам подошел к ребенку. Достал маленькое тельце из люльки. Я догадалась, почему ребенок проснулся — ей просто жарко стало, а вытащить ее из мехового конверта папаша не додумался, только сейчас раздел. Ярослав же достал смесь из сумки термоса, вполне привычно ею потряс и устроил ребенка кушать. Ничего себе.
— Наверное, твоя жена в восторге, — заметила я.
— О, да, — сухо отозвался Ярослав.
Я все еще не смотрела на ребенка, видела только крепко сжатый маленький кулачок. Куда больше меня интересовала реакция своего сына, но его внимание новорожденный ребенок привлечь не сумел. Да и какому семилетнему мальчику интересны младенцы?
— Какая голодная, — с улыбкой сказал Ярослав.
Мое сердце сжалось. Хотелось взять Илюшку за руку и увести прочь. Чтобы не смотрел. И любить его сильно-сильно, чтобы компенсировать не только равнодушие родного отца, а весь остальной мир вместе взятый. Илюшка же поймал мой взгляд и улыбнулся, словно говоря — все будет хорошо. Легко верить в это, когда тебе семь.
— Сейчас доиграем и поеду домой, она скоро какать захочет.
И поднял ее, словно показывая мне. Голову придерживает указательным пальцами, маленькие ноги в ползунках поджаты. Лица я не вижу, она спиной ко мне. Значит и про столбик после еды в курсе. При кормлении бутылочкой дети часто заглатывают воздух, и их лучше некоторое время подержать вертикально.
Народная премудрости сработала — маленькая девочка весьма громко срыгнула. Не только воздухом — белое пятно растеклось по рубашке Ярослава. Он чуть слышно выругался, уложил ребенка на диван и принялся искать салфетки.
— Наверное, в машине остались.
— Идем в ванную, — со вздохом решилась я.
Показала ему где упаковка с одноразовыми бумажными полотенцами, влажные салфетки и закрыла за ним дверь. Вернулась в комнату. Илюшка стоял возле дивана и разглядывал ребенка.
— Она тебе нравится? — спросила я.
— Слишком маленькая и непонятная.
И тогда я посмотрела, сейчас, когда Ярослав не может видеть моего любопытства. Илья был прав — она была маленькой. Очень. Сам Илья даже при рождении был гораздо крупнее ее двух недельной. Она не плакала и не спала. Разглядывала комнату мутным, ничего не видящим взглядом, сжимала кулачки. Мне бы хотелось ее ненавидеть, эту чужую, по сути мне, девочку. Да, она ни в чем не виновата. Но она рушит мою жизнь вместе со своим отцом.
Только очень тяжело ненавидеть трехкилограммовое дите по имени Катюша.
Маленькая явно жила в каком то своем мире и мы ее интересовали мало. Новорожденный Илья разражался гневным криком, стоило его положить, и кумушки на лавках ругали меня, что сделал ребенка ручным. А как не взять на руки, если плачет? Жалко же… Малышка лежала молча и плакала видимо только если что-то нужно было.
В ванной тишина, я оставила Илью возле ребенка, которого он разглядывал с немного брезгливым интересом и пошла смотреть, что случилось с Ярославом. Надеюсь он не думает, что если позволил моему ребенку принять у себя душ, то может мыться у меня. Я вообще была очень зла, на языке крутились колкие фразы и сдерживать их было все труднее и труднее. Я дернула дверь ванной именно с парой обидных слов наготове. И замерла.
Ярослав казался таким огромным в маленькой комнатке, хотя оставался стройными несмотря на то, что за последние годы заматерел. Он стоял обнаженные по пояс, сняв рубашку и пытаясь застирать пятно мылом. Услышал меня, обернулся, чуть улыбнулся уголками губ.
— Я конечно с ней уже несколько дней… но детская рвота и какахи все еще не умиляют.
Вернулся к своему делу, отжал рубашку, приподнял, посмотрел на свет. Я уже видела Ярослава полуобнаженным, в тот вечер, когда сорвалась и устроила истерику, но тогда он интересовал меня меньше всего, и я его не разглядывала. А сейчас он стоял ко мне спиной, нисколько не стесняясь демонстрировал несколько шрамов, которые перечеркивали кожу почти крест накрест.
— Это авария, — пояснил он. — Пару лет назад. Ничего серьезного, но и приятного тоже мало.
Натянул рубашку, стал неторопливо застегивать. Изначально маленькое молочное пятно расплылось в большую замытую кляксу, влажная ткань собралась грубыми неопрятными складками. Мокрая рубашка. Можно предложить хотя бы погладить, но внутри меня все протестует. Я… я не хочу ему помогать. Я просто хочу чтобы он ушел.
— Ярослав…
Я хочу, чтобы он ушел. Сейчас. Я хочу ему это сказать.
— Смотришь на меня, — усмехнулся он. — Глаза чернющие. Злые. Думаешь, я в восторге от того, что происходит? Думаешь я умираю от любви к этому маленькому ребенку? Да я до смерти ее боюсь! Мне страшно, когда она плачет. Если она не плачет это еще страшнее. Я ничего не знаю. Но я учусь, Ян. Я научусь быть отцом, научусь ее любить. И сейчас я не только о Кате говорю. Как бы не прожигала меня своими взглядами, чтобы не говорила ты или твой отец, я не уйду больше. Слышишь?
Обошел меня и прошел в комнату. Я на негнущихся ногах следом.
— По-моему она пукнула, — сказал Илья. — Но на все сто я не уверен. Но она точно издала какой-то звук и точно не ртом.
Ярослав рассмеялся и я даже не смогла уловить горечи в его смехе. Если он изображая счастье, то делал это очень правдоподобно.
Илья все так же смотрел на ребенка — с брезгливым интересом. То есть, ему было любопытно, но сам младенец казался ему, как он сам сказал — непонятным. Посторонился, пропуская Ярослава. Я стояла за их спинами и наблюдала, как мой бывший муж неуклюже запихивает ребенка в меховой конверт.
Бережно придерживает одной рукой голову, другой рукой собственно пихает. У меня буквально чесались руки отодвинуть его в сторону и сделать все нормально, хотя бы для того, чтобы не мучить это маленькое инертное создание. Но… я молчала.
— Я что-нибудь придумаю к следующим выходным, — обещал Ярослав.
Илья кивнул. Я пошла провожать, чтобы запереть дверь. Люлька с младенцем снова на комоде, Ярослав обувается. Малыш первый раз настолько близко ко мне. Она молчит и глаза ее закрыты, поди пойми спит она, а может просто медитирует. А потом внезапно глаза открыла и посмотрела — прямо на меня. Нет, я прекрасно знаю насколько развито зрение младенцев, но от внимательного взгляда малышки мне стало немножко жутко.
— Надеюсь, через неделю ты будешь без нее, — сказала я в последней попытке пробить его броню.
Он медленно выпрямился, чуть поморщившись, — нога болит, догадалась я. Посмотрел на меня. И, наверное, именно в этот момент мне стало по настоящему страшно. Нет, как такого самого Ярослава я не боялась. Я свято верила в то, что он никогда меня не ударит. Не сделает больно. Меня пугало то, насколько он намерен изменить мою жизнь. В этот момент я поняла, что перемены неизбежны, как бы я им не сопротивлялась.
— Возможно ты думаешь, что я тебя ненавижу, — мягко сказал он. — Но нет, я горжусь тобой, Ян. Честно.
Замолчал, подбирая слова. А я подумала — что мне его гордость мной? Где она была семь лет назад? Где он был семь лет назад, когда мы так легко сломали все то, что пытались строить? Нет от нее никакого толку, разве мое эго потешить.
— Ты сильная, — продолжил он, подхватывая люльку. Замер с ней в руках, разглядывая крошечное лицо младенца. — Но знаешь… иногда ничего не зависит ни от нас, ни от наших сил.
Он ушел, причем клянусь — девочка смотрела на меня столько, сколько смогла. Меня лихорадило. Я то бросалась что-то делать, то сидела и смотрела в пустоту. Все валилось из рук и его слова не шли из головы. Илья смотрел на меня недоуменно, я привычно вымучивала ему улыбки. Несколько раз звонил Антон, я просто не брала трубку. Надеюсь, он снова уедет, и мне не придется думать хотя бы о нем.
А ночью я подхватила одеяло с подушкой и пошла к сыну. Глодало неясно предчувствие неприятностей. Дерьма, которое только и ждет, когда я в него вляпаюсь. Хотелось к сыну. Такой уже большой… Я надеялась, что он спит и моего вторжения не заметит, но нет.
— Мам, ты чего? — удивился он, приподнявшись на локтях.
— Кошмар приснился, — соврала я.
Илья хихикнул над глупой мамой и подвинулся, освобождая мне место. Я обняла его и попыталась в уверить себя в том, что все делаю правильно. Что семь лет назад поступила верно, обрубив все концы и уехав с одной лишь фотографией. И сейчас, когда подхватываю эти самые оборванные концы и пытаюсь связать их узлами ради моего маленького семилетки.
— Ты ревнуешь? — спросила я. Не смогла сказать папу, и выдавила — отца? К Кате.