хотелось уничтожить его, словно его не станет Ярослава, то не станет и наших проблем.
Глухо звякнула чашка кофе. Я бросилась на него. Да, бросилась, в прямом смысле этого слова. Аромат крови, которую я вообразила просто снес мне голову, лишая последних крох здравого рассудка.
К сожалению, он был слишком силен, мой бывший муж. Схватил меня в охапку, крепко, не давая вырваться. Я от бессилия готова разреветься.
— Это все из-за тебя, — бормочу я, едва сдерживая слезы. — Все из-за тебя! Раньше все было хорошо!
— Ты же знаешь, что это не так.
Я все же расплакалась. Повисла в его руках безвольной тряпкой, даже слезы вытереть не могу — он же меня держит.
— Отпусти, — попросила я. — Я успокоилась.
Он не просто разжал руки, помог еще сесть на стул — оказалось, мои ноги держат так себе. Сижу, не понимаю, отчего ногам так мокро, взгляд на пол перевела — лужа кофе. И пахнет им так нестерпимо, что мутит. Сижу, глубоко дышу. Затем, чувствуя, что силы вернулись, срываюсь к дверям.
Как была, в домашних штанах и футболке, в носках, мокрых от кофе. Надеваю сапоги, дергаю пальто с вешалки.
— Ты куда?
— К сыну.
И он, Ярослав Ларин, когда-то любовь всей моей жизни просто встает перед дверями, не давая мне пройти. И я понимаю, неважно, насколько искалечены его колени, сколько на нем шрамов — он сильнее.
— Пусти, — снова прошу я. — Ты не имеешь права…
— В таком виде ты к нему не поедешь. Он еще не знает ничего, ты перепугаешь его до смерти.
Он прав, Ярик. Но мне сына видеть хочется буквально до боли во всем теле. Это потребность, которую я не могу унять. Мне нужно увидеть его, обнять, убедить в том, что он жив, материален, не ускользает от меня, не утекает сквозь пальцы.
— Пожалуйста.
— Сейчас выпьешь кофе, оденешься и поедешь.
Я позволяю увлечь себя на кухню, наступая по пути в ту же лужу. Если для того, чтобы увидеть сына, нужно пить кофе, я буду его пить. Ярослав делает что-то, гремит посудой, хлопает дверцами шкафчиков — я не вникаю. Я опустошена. Когда передо мной ставят кружку, я, желая поскорее с ней разделаться, делаю огромный глоток и задыхаюсь. Слезы вновь брызжут из глаз, но уже невольно.
— Это что? — спрашиваю я, отдышавшись.
— Коньяк. В шкафу нашел.
— Папин, — вспоминаю я. — Он там уже несколько месяцев стоит. Ярослав, ты что, как я поеду в больницу с запахом перегара?
Он снова на меня смотрит, теперь даже с улыбкой. Грустной.
— Жвачкой зажуешь. И вообще, лучше немного пьяненькой, чем в истерике. Допивай давай, там всего грамм пятьдесят.
Я прислушиваюсь к себе и понимаю — легче не стало, нет, но вернулась хоть какая-то ясность мыслей. Я допиваю в два глотка — наверное, так люди и спиваются. Затем пью кофе. Бреду в комнату, не запирая дверь раздеваюсь, ищу что надеть. Сейчас мне совершенно безразлично, увидит меня Ярослав обнаженной или нет.
Одеваюсь. Беру у Ярослава сигарету, курю. Затем тщательно чищу зубы, нахожу жвачку — я все же должна выглядеть приемлемо.
— Я готова.
Я не протестую против его автомобиля — выпила. Путь до больницы кажется невыносимо далеким, и одновременно пролетает слишком быстро. Я хочу видеть своего сына, но я не готова. Впрочем, можно ли быть готовым к таким новостям?
На лестнице споткнулась, не от того, что выпила, просто мыслями уже там — в палате. И я уже готова представить себе самое страшное, несмотря на то, что видела своего сына только вчера. По коридору уже бегу, едва не снеся с ног пожилую медсестру. И дверь в палату открыла слишком резко — подросток, сосед Ильи недоуменно оторвался от чтения книги.
— Сынок, — выдыхаю я.
Жадно обшариваю его взглядом — все на месте. Все, так же, как вчера. И огромный страшный бластер подаренный Ярославом тоже в наличии. Илья смотрит на меня и на отца, он явно удивлен, привык воспринимать нас по отдельности.
— Все хорошо?
Все ужасно, правда, пока не знаю, насколько. Но я уже достаточно держу себя в руках, я его не напугаю. Сажусь на постель к нему, обнимаю, зарываюсь лицом в светлые волосы. Твержу себе — не важно, что сейчас. Так или иначе, все наладится. Все будет хорошо.
— Мама! — поражается сын. — Да от тебя пахнет дедовским коньяком! Ты что, без меня там совсем отрываешься?
Я поневоле засмеялась, и Ярослав, и сам Илья довольный, что его шутка так всех позабавила.
— Я скучаю по тебе, — честно сказала я. — Просто невыносимо.
И снова обняла, выпускать его из рук не хотелось, словно в моих объятиях он в безопасности. Снова глаза от слез защипало. Я одернула себя, вдруг отца вспомнив. Вот он строго велел бы мне не рыдать, а собрать себя в кулак. Вот я сейчас и соберу, только посижу с сыном еще минутку.
Глава 14. Ярослав
Я поневоле сравнивал двух своих женщин, бывшую и нынешнюю. Понимал, что они разные совсем, но отвязаться от этого сравнения никак не мог.
— Я теперь неполноценная, — упрямо твердила Дашка.
Словно у нее не матку отрезали, борясь с кровотечением и возможными осложнениями, а отняли обе ноги. Я ей сочувствовал, но не понимал ее.
А Янка удивительно быстро взяла себя в руки — словно и не было той истерики. Переезд в онкологию прошел так гладко, словно она его спланировала, по пунктам. И чужие сочувствующие взгляды переносила высоко вздернув подбородок.
— Я умру, да? — спросил Илья.
Она ему все рассказала. Если честно, я против был, как по мне семилетку можно лечить не посвящая, но со мной Яна не посоветовалась.
— Вот глупости, — фыркнула Яна. — Тебе еще в старости таскать мне стаканы с водой, так что давай, выбрасывай из головы всякое.
Илья успокоенный кивнул. Янка поговорила с врачами, поговорила с сыном, объяснила ему, как будет проходить лечение. Сначала требовалась химиотерапия — какое страшное слово, потом пересадка костного мозга. А сначала нужно было найти донора.
— Слав? — позвала Даша.
Я не мог выбросить из головы Илью и Яну даже во время коротких свиданий с женой. Сравнивал, блядь. И злился на Дашу. Она не могла найти в себе сил стремиться к выздоровлению. Даже ради дочери — я приносил сюда Катюшку два раза, с позволения врача.
— Видите мужчину? — спросил меня доктор.
Указал на одного из пациентов, лихо ковыляющего по коридору на костылях. Я кивнул.
— Авария, два месяца назад. По кускам собирали его, буквально, и даже не загадывали выживет ли. А он вон с медсестрами уже флиртует. А все почему?
— Почему? — послушно спросил я.
— Потому что домой хочет. А ваша Дарья ничего не хочет. Ей бы немного желания.
Как заставить Дашу желать выздороветь я не знал. Она боялась подниматься с постели. После комы и долгого постельного режима ее мышцы ослабли, но без тренировок они в норму и не придут. Она ревела во время массажей. Жаловалась на то, что задыхается, а врач уверял меня, что это только психосоматика. Я даже психолога хорошего нашел, но Дашка не хотела с ним контактировать.
— Мне плохо, — сказала она.
В данный момент она сидела на краю постели, спустив вниз тонкие, сильно похудевшие ноги, которые буквально тонули в пушистых тапочках. Я пытался уговорить ее просто пройти немного по палате.
— Кате плохо, — сказал я. — Сейчас она дома, с чужой теткой.
— Не дави на меня! — воскликнула Даша.
Я психанул. Хотелось на нее заорать, но сдержался. Кулаки сжал, досчитал мысленно до десяти. Вышел, но выходя все же хлопнул дверью так, что кусок штукатурки отвалился, а коридору завибрировало эхо. Пусть ревет. Может, хоть обида станет стимулом.
Спустился, закурил. Химиотерапию Илье еще не начали — подбирали препараты. Поиск возможного донора костного мозга велся в России и за рубежом, по всем возможным базам, но дело осложнялось редкой группой крови. Я — не подошел, хотя очень на это надеялся.
Хотелось подняться к Илье, пока он один был, во время лечения с ним постоянно будут Яна и нанятая медсестра — по очереди, но темнело уже. Наша няня была на редкость принципиальна, опыт и многочисленные великолепные рекомендации давали ей неплохую страховку при любом раскладе и она твердо стояла на своем. В восемь вечера она уходит. Несколько моих опозданий штрафовались, а при систематических нарушениях графика она обещала уволиться.
— У меня есть своя личная жизнь, — заявила эта, пожилая уже женщина. — Я не живу вашим ребенком.
Я уже один раз опаздывал, а терять прекрасную, хоть и вредную няню не хотелось, поэтому поспешил домой. В машине уже посмотрел на большое серое здание, по фасаду утыканное кондиционерами — казалось, оно по кускам рвало мою жизнь. Кусочек за кусочком, пока не присвоит полностью. Я сам провел здесь несколько месяцев с раздробленным коленом, потом после аварии. Теперь — Дашка и Илья. Хорошо, что Катьку уже отвоевал.
Катя плакала. Горько, тихо, но безутешно. Няню отпускать не хотелось. Дочка, которая к месяцу жизни все же перевалила за отметку в три килограмма уже не пугала — привык. Уже и купал запросто, и менял подгузники, точно знал, сколько смеси нужно отмерить. Но когда плакала вот так, мне становилось не по себе. Она по прежнему казалась мне существом из другого мира.
— Хватит плакать, — строго велел я. — Папе надо в душ.
Катя сфокусировала на мне взгляд. Теперь она мастерски определяла источники звука и находила их взглядом. Но все же — предпочитала лампочки. Я купил ей светящийся мобиль в кроватку, и если она не ревела, могла разглядывать его целый час. Вот и сейчас включил — отвлеклась. А когда из душа вышел, она уже спала. Как говорили и Яна, и няня — хлопот с малышкой было мало. Она словно понимала, что матери у нее в данный момент нет и старалась никому не досаждать.
В первой половине ночи я проснулся от ее покряхтывания — проснулась, есть хочет, но еще не определилась, плакать или нет. Я развел смесь, пока в самом деле не разревелась, Катька поела и сразу же уснула.
Я упрямо пытался заснуть. В гостиной, где стояла кроватка, так как это просто удобно, горело сразу несколько приглушенных источников света, я ушел к себе. Начал засыпать, и услышав звонок в дверь, даже не сразу понял, явь это или сон. С тех пор, как жизнь вошла в упорядоченное русло, ночных визитов не стало вовсе. Я с трудом поднялся, поняв, что мне не снится, прошел мимо спящей Катьки, открыл дверь.