— Катюша подходит ему, как донор. Даша, я намерен дать согласие на пересадку ее материала Илье.
Теперь Даша садится уже полностью. Округляет удивленно рот, растерянно и даже как-то беспомощно хлопает ресницами. Мне ее жаль, искренне жаль.
— Но она же такая маленькая…
Мне даже хочется, чтобы Даша дала мне отпор. Хочется почувствовать в ней силу. Спорить, убеждать. Я настою на своем, но — она мать. Она имеет право на мнение.
— Забор материала будут производить щадяще.
Дашка смотрит на свои руки. Комкает пальцами простыни. Палата отдельная, комфортабельная, белье дорогое. Комкает — потом разглаживает. Раз за разом.
— А если я откажусь, Слава?
Сейчас — шоковая терапия. Я искренне надеюсь на то, что страх за ребенка пересилит в ней страх перед ее недугом, каким бы он не был.
— Даша, ты асоциальна. Ты отказываешься от контактов со специалистами. Бог мой, ты боишься ходить! Я могу признать тебя недееспособной и тогда твоего разрешения не потребуется.
Встречает мой взгляд. Вспоминаю, какой стальной он у Янки бывает. Когда кажется даже, что сломалась. Когда нет сил. А она…может просто ребенка в охапку взять и уйти, оставляя за спиной пепелище.
— Но она же и твоя дочка, Слава!
— Илья тоже мой сын.
Лицо Даши морщится — плачет. Я подхожу ближе в постели, сажусь на корточки у женских ног, колено опять хрустит. Мне хочется, чтобы Даша сразилась со мной, но она вновь уступает.
— Все будет хорошо, — говорю я, глажу жену по голой худой коленке, торчащей из под длинной футболки. — Я тебе обещаю. Кате не причинят вреда. Хочешь, я съезжу в твое любимое кафе и привезу тебе что-нибудь на вынос?
— Хочу супа из лосося со сливками, — улыбается Даша сквозь слезы.
Выбрасывает из головы и моего больного сына, и свою маленькую дочь. Я съезжу и привезу этот суп. А по дороге буду размышлять над тем, что как-то вместо жены вдруг получил еще одного ребенка. Которого нужно баловать, чтобы он улыбался. Оплачивать палату, потому что дите боится из нее выходить. И не в деньгах дело, если бы только в них, как все просто было бы…
Елагин караулил меня вечером у офиса. К тому времени я плодотворно отработал рабочий день, пытаясь забыться хотя бы в работе, переговорил с Ильей по скайпу. Яна еще не рассказала ему про Катю, правильно, сначала проведем последние тесты на совместимость, решим все бюрократической вопросы. Я улыбался сыну, и во мне почти не было горечи — все же хорошо будет, не правда ли? И поверил в это, а тут, нате, получайте — Елагин.
Это я не мог за ним следить, мои возможности упирались в бетонный забор, за которым он был и царь, и бог, и владетель всея земель. В этот товарищ давно знал и где я живу, и где я работаю.
— Ярослав!
Я с сожалением думаю о том, что нельзя вот так взять и просто сделать вид, что я его не слышу и не вижу, хотя соблазн велик. Сесть бы просто в автомобиль и уехать, тем более время поджимает, скоро няню отпускать.
— Я с Яной говорил, — продолжает Елагин. — Ярослав, дочь и внук это все, что у меня есть.
И молчит. Когда-то Яна и Илья тоже были для меня всем, однако сей факт Елагина нисколько не смущал. Да, я признаю, что мы с Яной сами дров наломали, но если бы не ее отец, у нас хотя бы шанс бы был все исправить.
— И? — я молчу, жду продолжения.
— Чего ты хочешь? У меня много денег, Янка не берет, мне и тратить не на что… Я заплачу, Ярослав. Сколько нужно. Если нужно будет очень много, я достану, просто назови цифру. Ты же бизнесмен, ты знаешь цену деньгам, и чтобы между нами в прошлом не было…
У меня такое ощущение, что я в дерьмо наступил. Гадко, мерзко. Господи, неужели Елагин и правду думал, что я начну спекулировать собственными детьми? Заставляю себя сделать глубокий вдох — не хватало устроить сцену на собственной же парковке. Говорю себе — ради мелкой Катьки, ради Ильи, я бы тоже унижался. Правда менее гадко не становится, и я позволяю себе сказать фразу, которая на языке много лет крутилась.
— Пошел ты на хер, Елагин.
Глава 19. Яна
Теперь меня тянуло туда, словно магнитом. Начинало казаться, что в мире есть всего две точки притяжения. Первая — мой сын. Вторая — квартира в которой жил мой бывший муж и его маленькая дочка. Та, которая могла спасти моего мальчика.
Я начинала думать, что отец и Ярослав были правы, настаивая на сменных вахтах с медсестрой. Я не могла без сына долго, но и там не могла, там, в больнице, я умирала. Улыбалась и выживала только сына ради. Мне нужны были передышки, чтобы вспомнить, как пахнет обычный, городской, отнюдь не стерильный воздух.
— В жизни бы не подумала, что ты такой лопоухий, — улыбнулась я.
Погладила сына по гладкой, совершенно лысой голове. Волосы не выпали, нет — мы их сбрили. Слишком страшно было смотреть на их постепенное осыпание, но избавиться от длинных, с завитками на кончиках волос тоже было непросто. Но мы решились. Я все же спрятала прядь — унесу с собой. Так просто выбросить не могла, я вообще в этом состоянии была готова хранить все, что имеет хоть какое-то отношение к сыну, словно это помогло бы ему крепче цепляться за жизнь.
— Смешной, — недовольно сказал Илья. — Как тети Надин Ванька.
Ванька, сын моей подруги был известен тем, что у него почти до трех лет отказывались волосы расти — только едва заметный младенческий пух. А Илья и правда смешной был — уши топорщатся, трогательно розовые, солнышком подсвеченные.
— Новые вырастут, — уверенно сказала я, стараясь заразить своей уверенностью сына. — Я когда маленькая была, осталась у бабушки на лето, и подцепила вши. И она меня побрила, представляешь? А я девочка! И в садик я потом пошла с бантиком на лысой голове.
Илья звонко рассмеялся. Ради того, чтобы он смеялся, я готова была на голове ходить. Да что там говорить — я бы эту голову побрила, стань ему от этого легче. Но мне кажется, он уловил это мое настроение — беспечной, дерзкой надежды. Мы оба ею жили, правда, про Катюшу сын еще не знал.
— Бластер отняли, — пожаловался он.
И правда, несмотря на коммерческую палату, ничего лишнего сюда проносить не разрешалось, что сына очень печалило. Я на часы посмотрела — сейчас придет медсестра и опустит меня с поста. Я уйду с облегчением — невозможно уходить отсюда иначе. И одновременно, все два дня выпавшей мне свободы буду рваться сюда же, обратно. Потому что тут моя жизнь.
— Как только станет можно, — обещала я. — Заведем щенка. Самого лопоухого в мире.
Илья улыбнулся. Я попрощалась с ним и пошла прочь, оставляя с ним кусочек себя — всегда так было и всегда будет. Я пыталась работать все эти недели, правда большей частью из дома. Мысль о том, что снова придется быть на содержании мужчин, претила — не для того я столько сил на самостоятельность потратила. Впрочем, в отношении сына моя гордость была куда более гибкой — ради него я бы на коленях ползала. Поэтому я спокойно смотрела на то, как Ярослав оплачивает счета в клинике. Не знаю даже, какими были цифры, но предполагаю, что высокими.
До вечера я работала, как бы мне этого не хотелось. А потом — сорвалась. Я знала, что это случится, оттягивала момент, как могла. Звонить не стала даже — Ярослав не удивится. А если и да, разве это имело хоть какое-то значение? Я уже выучила расписание вахты консьержей в подъезде бывшего мужа, подозреваю, что они просто считали меня его любовницей. Жена в больнице — это я уже знала, пусть Ярослав и не откровенничал, а тут вон, вертихвостка зачастила. Впрочем и это не имело никакого значения. Плевать.
— Ярослав еще не вернулся? — удивилась я.
Открыла мне Людмила — мы познакомились. Любить ее я больше не стала, но все же признавала за ней профессионализм. Она не была привязана к ребенку, но Катя рядом с ней в безопасности.
— Опаздывает.
— Идите, — милостиво разрешила я. — Я с ней побуду.
Людмила улыбнулась одними лишь губами. Глаза остались холодными, равнодушными.
— Правда? А вы ей кто? Мама? Тетя? Извините, но я дождусь Ярослава, это моя обязанность.
Я прикусила язык — все она знала, эта женщина. Но бывшая жена и правда не имела прав на чужого ребенка. Не гонит и то хорошо. Потому что уйти я не могла. Тут — вторая точка притяжения. Маленькая девочка по имени Катя.
Катюша спала. Я тихонько вошла и полюбовалась на нее спящую. Я бы обманула, если бы сказала, что ощутила к этому ребенку внезапную любовь. Я чувствовала потребность в ней. А еще — жалость. Я была мамой самого любимого в мире мальчика, и крошечное существо, лишившееся всепоглощающей материнской любви, было жаль.
Девочка, словно почувствовав мой взгляд сморщила бровки, захныкала сквозь сон. Затем глаза открыла, нашла взглядом меня. Мне казалось, что она уже начала меня узнавать. Иногда она мне улыбалась, а она никому не улыбалась, я все никак не могла поймать эту неуловимую улыбку и продемонстрировать ее Ярославу.
— Агу, — сказала девочка.
— Агу, — ответила я и подхватила ее на руки.
Она уже уверенно держала голову, с нею теперь не так страшно. И мне по прежнему казалось, что меня с Катей связывает страшный секрет — после того, как я едва не приложила ее к своей груди. И смотрела Катя так серьезно, словно четко зная — то, что ей нужно, может дать только женщина. Мать. Но, к сожалению, не чужая мать, этого маленькая Катя точно еще понять не сумела бы.
— Упрямая ты? — спросила я у девочки. И сама же ответила — упрямая.
А Катя только улыбнулась и пустила ниточку слюны. Не менее упрямая няня ушла греметь на кухню, а я с девочкой расположилась на диване — мне было неловко ходить по комнатам чужого дома, и время мы проводили в гостиной. Людмила принесла бутылочку со смесью, сосала Катя обстоятельно и не торопясь, засыпать отказывалась. Она словно поняла, как здорово не спать, сколько всего интересного можно увидеть за это время, и терпела до последнего, мучая и папу, и няню, и меня теперь. Только я страдать приходила добровольно.