Чувствовать ее в своих руках, слышать дыхание…
Твою мать, эта заноза стонет, когда я ее ласкаю. Башню рвет, сердце вот-вот проломит грудную клетку. Член встает от ее вздохов, как по щелчку пальцев.
Сладкая, как грех. С запахом миндаля и привкусом ванили с горечью.
Все летит к дьяволу, вместе с моим самоконтролем.
Я сейчас готов променять возможность оказаться в Инге на то, чтобы просто чувствовать, как она тянется, прижимается ко мне. Как раньше.
Я же был нормальный. Я мог связно соображать. Но стоило Инге нарисоваться, я поплыл. Это пиздец. Окситоциновый приход.
Я — животное. Мудак с биполяркой. От того, какая у нее кожа, как знакомо она пахнет, я хочу ее сожрать. Нахуя она носит такие короткие юбки? А если не я, а какой-то другой мудак сделает так же?
Сука. Аж в глазах темнеет.
Ей нужно скафандр носить, гидрокостюм.
Помутнение рассудка рассеивается, когда Инга, запустив мне пальцы в волосы, просыпается. Блядь, отрезвление слишком жесткое.
Отталкивает, как прокаженного.
И меня несет.
Если б не бабка с клюкой, не знаю, что бы выкинул.
И урод этот смотрит с превосходством, аж кулаки чешутся.
Рэм вчера затащил меня на треню спустить пар. Не помогает. Штырит так, что либо я рублюсь, как проклятый, либо зависаю, пропуская удары. А Инге по херу. Она улыбается этому ушлепку и строит планы на свиданку. Хрен тебе, милая.
У тебя не выйдет не обращать на меня внимания.
Мне достаточно одного раза увидеть их вдвоем, чтобы понять, что мне это не нравится. Там на вечеринке он слишком по-хозяйски обнимал ее за плечи, но глаза у хлыща были голодные. Ничего ему не обломится. Блэт.
И мне в этом кое-кто поможет.
Я чуть не забыл про Лариску, которая меня ждет.
Она снялась легко, как я и думал, всего лишь увидев брелок от тачки. Пара поощряющих улыбочек, и она готовенькая. Смазливая и, скорее всего, беспроблемная. Мне такие раньше нравились.
А сейчас я их просто трахаю. Даже телефон не всегда записываю.
Ларкин записал. Новая Ингина подружка. Из нее можно выудить что-то, чтобы змею черноволосую помучить. Я задолбался загибаться один.
И сейчас загибаюсь, видя, что она ждет этого мудака.
Парк, блядь. Сахарная вата, карусельки, поцелуйчики.
Не задумываясь над тем, что творю, я подхожу сзади и, закрыв рукой Инге рот, затаскиваю ее за тир.
Коза ориентируется быстро, и я отхватываю пару ощутимых оплеух прежде, чем целую ее. А теперь мне уже плевать, куда она лупит, меня самосвалом не оттащишь.
Глава 16
Инга
Это уже за гранью!
В первую секунду я так пугаюсь, у меня чуть сердце не останавливается, но почти сразу улавливаю парфюм Демона, и глаза заволакивает красная пелена гнева.
Ненавижу!
Ненавижу!
Луплю, куда придется!
Псих! Идиот!
Только Демон сильнее меня раз в сто. Прижимая меня телом к стенке закрытого тира, он перехватывает обе мои руки одной своей и, зафиксировав их у меня над головой, впивается злым поцелуем.
Да разбежалась! Я пинаюсь изо всех сил, но ему хоть бы хны.
Кусаю за губу, металлический привкус его крови и вишневый вкус моей помады смешиваются, а он только шипит, но не останавливается. Наглый язык вторгается мне в рот и атакует, пытаясь подавить сопротивление.
Чего он хочет этим добиться? Неужели рассчитывает, что я куплюсь на наигранную страсть?
Лишь на миг в голове всплывает воспоминание о нашем первом поцелуе, когда, забывшись, он отпускает мои руки и зарывается пальцами мне в волосы.
И я теряюсь, а Демон, почувствовав слабину, углубляет поцелуй, чем тут же выбешивает меня.
Вырваться не смогу, и я притворяюсь, что сдаюсь.
Поцелуй становится мягче.
О, не настолько, чтобы счесть его романтическим, и, ни в коем случае, невинным, слишком агрессивен и взбудоражен сам Горелов. Он стремится меня подчинить, но руки его становятся нежнее, волосы выскальзывают из хватки, когда он пробирает под косуху.
— Стерва, — слышу я бормотание. — Паршивка.
Я выворчиваюсь из-под руки, но Демон не дает мне отскочить.
— Ты больной? Убери руки! — но он спеленывает меня своими лапищами, вжимает спиной в себя, тяжело дыша в волосы.
— Отпусти! — пытаюсь расцепить стальную хватку. А саму пробирает от узнавания, от тоски по этим рукам.
— Зачем? — хрипит он мне на ухо, отправляя армию мурашек по всему телу. — Пойдешь к нему? Для него губы намазала?
Я вытираю следы размазанной помады и его поцелуев.
— Тебя не касается. Проваливай.
— Я сам разберусь, что меня касается, а что нет, — и голос такой, что у меня в груди все обмирает. Его откровенная жажда, его голод, не могут во мне не отзываться.
Слишком сильны воспоминания.
Когда-то этого неприкрытого зова было достаточно, чтобы я вспыхнула.
Только он уже не тот. Точнее, я уже не та, и меня больше не обвести вокруг пальца. Никаких заблуждений, что Демон испытывает что-то кроме возбуждения, крепко замешанного на вседозволенности. Эта история Кая и Герды, только Герда проиграла, и ее слезы оказались бессильны.
— А хрен тебе, — злюсь я, давя в себе ростки непрошенных чувств. — Я больше не ручная девочка. Работай рукой, или вали к Ларисе. Или кто там у тебя на сегодня запланирован. Кобелина — это же для тебя почетный титул!
Стараюсь на обращать внимание на поцелуй за ухом. Какого хрена, мне нравится то, что он делает? Меня колотит.
— И свое решение я тебе озвучил, — рубит это животное.
— Решение? — я задыхаюсь от злости. — Да кто ты такой? Решил он. Пуп земли! Хрен тебе на воротник! Потрахаться тебе не завернуть?
Демон резко разворачивает меня к себе лицом, и я встречаю горящий взгляд. Зрительный контакт высекает искры между нами. И не важно, что там: ненависть или страсть, потому что теперь отвернуться, закрыть глаза — невозможно.
— Не зли меня, Инга… — в его глазах горит предупреждающий сигнал. Серьезно?
— А то что? — смотрю в лицо этого прожженого циника. — Что? Что ты мне еще сделаешь? Ну? Давай! Тебе меня не удивить! Я вижу, у тебя фантазия уже заканчивается! После всего того, что ты мне устроил, все остальное — детский лепет!
— Я устроил? — желваки на скулах играют. Надо же, какая отличная актерская игра! — Я дал понять, что все знаю, что не хуй из меня делать лопушка!
Не верю своим ушам! Какого хрена он мне заливает? А ведь если б не Маська, я могла бы купиться. Мне все еще больно, но это как раз от того, что глупое сердце не смирилось до сих пор.
— Давай не будем, — шиплю я ему в лицо, — раньше ты хотя бы не притворялся, что ты лучше, чем есть. И то, что ты сделал, в общем-то вполне ожидаемо для тех, кто тебя знает. И даже для меня! Просто я носила долбаные розовые очки. Не надо прикидываться пострадавшим!
— Беру с тебя пример! — выплевывает он с ненавистью, а его руки продолжают давит на поясницу.
— Ты — моральный урод, питающийся чужой болью! — выкрикиваю я. — Я думала, что моего письма хватит, чтобы ты ей захлебнулся, нажрался! Но даже это тебя не берет. Я тебя презираю…
— Письма? — переспрашивает Демон, хмуря брови, чем еще больше меня заводит.
— Ах ну да! Мы же просто творим, что хотим и плевать, что у кого-то есть, что на это сказать. Да, Димочка? Убирайся! Ненавижу! — меня знобит от адреналиновой атаки, мне грозит кортизоловый шок.
— Нет, — его твердый ответ меня убивает.
— Мне плевать, что ты там для себя решил. Ты, Рэм, Зверев… вы все неполноценные, а ты — самый ущербный! Полгода без тебя были раем, пропади ты пропадом!
— Теперь только с тобой, малыш, — цедит он. — Надо будет, я тебя запру или…
Я не даю ему договорить, ничего хорошего не скажет, а я и так уже захлебываюсь. На сверхусилии вырываюсь.
— Ты — чудовище! — я в ужасе пячусь от него.
— Таким меня сделала ты, — ненависть в его взгляде испепеляет.
— Убирайся! Ты уже растоптал меня! Потешился! С меня хватит!
— Еще не до конца.
Меня трясет:
— Не до конца? Лишить меня работы, выгнать из универа, почти оставить без жилья, окунуть в помои… Не до конца? — гордо душат подступающие слезы, но я не заплачу.
Хватит. Баста. Он токсик, абьюзер, долбанный альфач, а у меня, походу, стокгольмский синдром.
Горелов смотрит на меня с каменным лицом. Его не прошибить ничем.
— Поверь мне, ты можешь собой гордиться, — усмехаюсь я. — Ты сделал более, чем достаточно. Не подходи ко мне больше.
Глава 17
Демон
Инга смотрит с таким искренним презрением, что меня пробирает до печенок. Раздает свою ненависть на мой вай-фай с горочкой.
Телефон в кармане ее куртки звонит, и она уходит, пригвоздив меня к месту яростным взглядом. Отворачивается, словно стирая меня из реальности.
Возвращается туда. К этому гандону, который только и ждет, как забраться к ней под юбку.
— Арс, я иду, — достается ему милый голосочек.
В отличие от шипения гадюки, предназначенного мне.
Только что была в руках и утекла. Пальцы до сих пор жжет, словно угли в них держал, а не эти ведьминские плети ее волос.
Я навечно привязан ими к ней.
Болезненная нездоровая страсть.
Никаких, сука, берегов не видно. Я, блядь, сто железных башмаков стопчу и все равно вернусь в это проклятое королевство, к своей злой Принцессе.
Кровь, вскипевшая от горького поцелуя, не хочет остывать.
В голове бьется: «Останови, забери, не хер ей никуда ходить!», гонит за ней… но что-то останавливает, свербит.
Сейчас завернет, и я не увижу, поцелует ли Инга мудака, обнимет ли его.
Одно желание — ломиться за ней, сломать руку ушлепку и забрать ее. Пока целовал ее — жил, это больно, но так лучше, чем не жить совсем. Я готов был ей платить, готов запереть… Горячка.
«Я больше не ручная девочка». Жалит.
«Я тебя презираю…». Раздирает в клочья.
«Ты сделал более, чем достаточно».