Каждый вторник после обеда вся Стая собиралась вокруг кучи, чтобы послушать предания о чудесах, совершенных Птицей Джонатаном Ливингстоном и его Одаренными Божественными Учениками. Никто больше не занимался полетами сверх прожиточного минимума — что же касается этих сугубо утилитарных полетов, то они обросли новыми странными обычаями.
Например, самые почтенные птицы стали летать с веточками в клювах — символом их статуса. Чем больше и тяжелее ветвь, тем больший вес имеет чайка в Стае. Чем крупнее ветвь, тем более продвинутым считают летуна. Лишь немногие члены сообщества заметили, что, таская с собой тяжелые и неудобные ветви, эти набожные чайки лишь делают себя неуклюжими в полете.
Символом Джонатана сделался округлый камень. Со временем ту же роль стали выполнять любые старые камни. Самый неудачный символ для обозначения птицы, которая пришла в мир, чтобы учить других радости полета, — но, по-видимому, никто этого не замечал. Во всяком случае, никто из авторитетов Стаи.
По вторникам любые полеты прекращались и бесчисленные толпы собирались на берегу, чтобы послушать декламацию в исполнении Официально Одобренного Ученика. За считаные годы этот речитатив спрессовался в гранитную догму: «О-Джо-натак-Птак-Велика-Чайка-Единак-помилуй-нас-ничтожных-как-песчаные-блохи…» И в том же духе часами — каждый вторник.
В среде Одобренных признаком высочайшего совершенства почиталось умение выпаливать текст без остановки, так что отдельных слов было уже не различить. Некоторые дерзкие чайки шептались между собой, что весь этот шум не имеет ни малейшего смысла изначально, хотя порой кому-то и удается вычленить одно-два слова из общего звукового потока.
Вдоль всего побережья стали появляться выклеванные из песчаника статуи Джонатана с большими грустными глазами из пурпурных ракушек. Их устанавливали возле всех курганов — и похоронных, и ритуальных, — чтобы устраивать возле них церемонии поклонения — церемонии, еще более громоздкие, чем символизирующие их камни.
Менее чем за две сотни лет почти все компоненты учения самого Джонатана были изъяты из повседневной практики путем простого провозглашения, что они священны и непостижимы для обычных чаек, ничтожных-как-песчаные-блохи. Со временем ритуалы и церемонии, нагромоздившиеся вокруг имени Чайки Джонатана, превратились в предмет нездоровой одержимости.
Любая мыслящая чайка старалась прокладывать свои маршруты в воздухе таким образом, чтобы даже близко не подлетать к курганам, возведенным из церемоний и предрассудков тех птиц, которые предпочитали искать оправдания своим неудачам, вместо того чтобы неустанно трудиться на пути к истинному величию.
Мыслящие чайки — как это ни парадоксально — мгновенно закрывали свой ум, едва заслышав определенные слова: «Полет», «Курган», «Великая Птица», «Джонатан». В беседе на любые другие темы они проявляли не меньшую остроту ума и интеллектуальную честность, чем сам Джонатан, но при звуке его имени — или других слов, замусоленных Одобренными Учениками, — их ум наглухо схлопывался, безжалостно лязгнув, как дверь западни.
Будучи от природы любознательными, они экспериментировали с полетом, хотя никогда не использовали этого слова.
«Это никакой не полет, — уверяли они себя, — это всего лишь способ познания истины».
Таким образом, отвергая «Учеников», они сами становились подлинными учениками. Отвергая само имя Чайки Джонатана, они на практике воплощали идею, которую он принес Стае.
Это была тихая революция — без криков, без транспарантов. Но некоторые индивидуумы — к примеру, еще даже не доросший до зрелого пера Чайка Энтони — начали задавать вопросы.
— Вот, смотри-ка, — сказал Энтони некоему Одобренному Ученику, — те птицы, которые приходят послушать тебя по вторникам, делают это по трем причинам, не правда ли? Потому что считают, будто чему-то при этом учатся; потому что думают, будто, положив очередной камешек на курган, сами сделаются святыми; или же потому, что этого ожидают от них окружающие. Верно?
— Неужели тебе больше ничему не нужно научиться, птенец?
— Научиться-то мне нужно… вот только я не вижу чему. Никакие миллионы камешков не сделают меня святым, если я этого не достоин. И мне нет дела до того, что думают обо мне другие чайки.
— И каков же твой ответ, птенец? — спросил Одобренный, опешивший от такой ереси. — Как бы ты сам назвал чудо жизни? Великая-Птица-Джона-тан-да-святится-Имя-Его сказал, что полет…
— Жизнь — не чудо, Одобренный. Жизнь — тоска. А твоя Великая Птица Джонатан — всего лишь древний миф, придуманный неизвестно кем. Просто сказочка, в которую верят слабаки, потому что им недостает мужества взглянуть на мир как он есть. Ты сам подумай! Чайка, летящая со скоростью двести миль в час! Я не раз пытался разогнаться, но быстрее пятидесяти никак не получается — да и то лишь во время пикирования, когда я уже почти теряю контроль над ситуацией. Существуют законы полета, которых не обойти. А если ты не веришь, тогда пойди и попробуй сам! Неужели ты искренне уверовал, что этот ваш несравненный Чайка Джонатан летал на скорости двести миль в час?
— Даже быстрее, — сказал Одобренный с неколебимой слепой верой, — и учил этому других.
— Да-да, так говорится в красивой сказочке. Но я стану слушать все эти ваши речи, Одобренный, лишь тогда, когда вы сумеете продемонстрировать, что и сами можете летать так же быстро.
Вот в чем ключ! Чайка Энтони понял это в тот самый миг, когда произнес свою последнюю реплику. Он ничего толком не знает — знает лишь то, что с радостью и благодарностью посвятит свою жизнь любой птице, которая на практике продемонстрирует все то, о чем говорит, и даст всего несколько ответов. Но эти ответы должны быть применимы на практике, они должны привносить радость и совершенство в повседневную жизнь.
А до тех пор, пока он не найдет такую птицу, жизнь будет казаться ему серой, унылой, алогичной и бессмысленной. И в каждой чайке он увидит лишь движущийся в небытие случайный сгусток из крови и перьев.
Чайка Энтони пошел своей собственной дорогой, отвергнув церемонии и ритуалы, которыми, словно коростой, обросло имя Чайки Джонатана… Так теперь стало поступать все больше молодых птиц. Да, им было тяжко осознавать тщету жизни — но эти чайки по меньшей мере были честны перед собой и достаточно мужественны, чтобы открыть глаза и увидеть, что жизнь бессмысленна.
И вот однажды в послеполуденный час Энтони неспешно летел над морем, уныло размышляя о том, что жизнь не имеет цели. А поскольку все бесцельное бессмысленно по определению, единственным уместным в такой ситуации действием будет нырнуть в океан и погибнуть. Лучше вообще не существовать, чем существовать без смысла и радости — как водоросль.
Это разумно. В этом есть безупречная логика — а Чайка Энтони всю свою жизнь ориентировался на честность и логику. Все равно придется умереть — рано или поздно, — и он не видел никакой причины продлевать скучный и болезненный опыт существования.
И вот на высоте в 2000 футов он завалился вперед и устремился прямо к воде со скоростью почти пятьдесят миль в час. Было на удивление радостно — от того, что он наконец принял решение. Нашел ответ, имеющий хоть какой-то смысл.
Приблизительно на середине этого смертельного пике, когда море словно бы завалилось на него и стало непостижимо огромным, со стороны правого крыла его со свистом обогнала другая чайка… и пронеслась мимо, словно Энтони просто стоял себе на бережку.
Птица мчалась вниз, словно белая молния, словно ворвавшийся из космоса метеор с размытыми от скорости очертаниями. Потрясенный, Энтони изменил конфигурацию крыльев, чтобы прекратить пикирование, и с беспомощным изумлением уставился вслед птице.
Белое пятно, стремительно уменьшаясь в размерах, мчалось к морю.
Затем по крутой дуге птица изменила направление полета — вот уже клюв ее направлен в небо — и закрутила бочку, долгую медленную вертикальную бочку, после чего замкнула в небе головокружительную петлю.
Наблюдая за происходящим, Энтони свалился с крыла… он совершенно забыл, где находится… восстановил равновесие… и снова свалился с крыла.
— Готов поклясться, — сказал он вслух, — готов поклясться, что это была чайка!
Энтони немедленно повернул в сторону птицы, которая, казалось, его и не заметила.
— ЭЙ! — закричал он что было сил. — Э-ГЕ-ГЕЙ! ПОДОЖДИ!
Чайка тотчас же легла на одно крыло и, сделав разворот на огромной скорости, молнией метнулась по прямой в сторону Энтони, затем заложила крутой вертикальный вираж и резко остановилась в воздухе, подобно тому, как горнолыжник останавливается внизу трассы.
— Эй! — У Энтони перехватило дыхание. — Что… что же это ты творишь? — дурацкий вопрос, но ничего другого в голову не пришло.
— Прости, если я тебя напугал, — сказал незнакомец. Его голос был чист и приветлив, как ветер. — Я не выпускал тебя из поля зрения. Просто заигрался… я бы тебя не задел.
— Нет-нет! Не в том дело, — Энтони впервые в жизни чувствовал, что он бодрствует и живет. Его переполняло вдохновение. — Что это было?
— А, это! Полет, я полагаю. Для удовольствия. Пике, резкое торможение, переход в медленную бочку и петля с переворотом в конце. Просто все вместе. Пока научишься делать все как следует, приходится изрядно попотеть, но результат впечатляет, верно?
— Это… это… прекрасно — вот что я тебе скажу! Но я никогда не видел тебя в стае… Кто же ты, наконец?
— Можешь называть меня Джон.
Несколько слов напоследок
Можно предположить, что с последней главой связана какая-нибудь удивительная история, но это не так.
Как в голове рождаются сюжеты? Писатели, которые по-настоящему любят свое дело, говорят, что здесь имеет место подлинное таинство — своего рода магия. Этому нет объяснения.
Воображение — древняя душа. Ты слышишь его шепот в пространстве духа — тихое повествование о некоем дивном мире и об обитающих там существах, об их радостях и печалях, горестях и победах. Услышанный рассказ бывает прекрасен и завершен — вот только пока еще не облечен в слова.