Я стал думать. Возвращаться домой пока бесполезно. Дома одна Роза и Селедка. Ма, Ли и Айк будут только под вечер. А к вечеру я могу вполне бесславно сдохнуть от столбняка. Значит, остается…
Значит, остается Колянчин. И идти надо не к нему в клинику, а домой. Обычно он возвращается часам к четырем. Сейчас, судя по солнцу, около двух. Час на отдых, минут сорок на дорогу. Все.
Я на всякий случай послушал окрестности. Тихо. Я закрыл глаза и уснул. И спал ровно час, может, чуть больше.
Шея распухла еще сильнее, поворачивать голову стало тяжело, рана горела и чесалась. Задняя нога так и дергалась – все собиралась почесать. Приходилось еще и с рефлексами бороться.
Колянчин жил на противоположной от нас стороне городка, и это было большим плюсом – это если бы Роза вдруг решила меня поискать. На выходе из порта я посмотрелся в лужу. Вид у меня был страшный – шерсть взъерошена и перепачкана красным, на шее вздулся бугор, сосуды в глазах полопались, язык торчит набок. С таким видом меня вполне могли принять за бешеного и просто-напросто пристрелить. Но выбора у меня не оставалось, самостоятельно привести себя в порядок я не мог. Поэтому мне пришлось идти так.
Как ни странно, добрался я без всяких приключений. Дверь в дом доктора была, как всегда, приоткрыта, сквозь кухонное окно виднелось, как жена Колянчина возится на кухне, в воздухе плыл запах творожников. Я сунулся в дверь, протиснулся через короткий коридорчик и оказался в гостиной, ткнул носом в специальный колокольчик для посетителей.
Через минуту из кухни показалась жена Колянчина. Она была в фартуке, в одной руке лопатка, в другой блюдо сырников.
–Бакс!– Она сразу поставила блюдо на стол.– Что с тобой случилось?
Я покривился.
–Понятно,– она сняла фартук.– Пойдем со мной.
Я знал, что у Колянчина есть небольшая смотровая, где он иногда проводил срочные операции и принимал неотложных ночных пациентов. Жена Колянчина провела меня в заднюю часть дома, щелкнула выключателем и открыла дверь в маленькую каморку.
–Заходи.
Каморка была микроскопической, но идеально чистой, сверкающей и светлой. Посередине стоял невысокий хирургический стол с приставной лесенкой. В углу автоклав и лоток с инструментами в спирту.
–Колянчин придет через час,– сказала она.– Может, чуть позже. Не будем ждать, ждать нам нельзя. Залезай на стол.
Я забрался на стол. Она намочила ватку спиртом. Потом посмотрела на ватку и бросила ее в корзину, взяла сразу бутылку. Растворила в спирте зеленоватую таблетку.
–Терпи. Не будешь дергаться?
Я покачал головой.
Она взболтала бутылочку, подождала, пока осядут пузырьки, и вылила мне на шею.
Спирт зашипел, в башке взорвался серебряный вихрь, рана вспыхнула и захолодела.
–Терпи.– Жена Колянчина набрала на ватный тампон густой мази.– Может снова быть больно.
Она мазала мне шею. Больно не было, мазь помогла почти сразу. Кожа стала стягиваться, чесаться и, как мне показалось, даже потрескивать.
–Кто это тебя?– спросила она.– Полиция?
Я покачал головой.
–Кто тогда?
Я не ответил.
–Ладно. Колянчин придет, позвонит твоим. Тебя повесить, что ли, пытались? В городе черт-те что происходит… Колянчин говорит, что кошке недавно челюсть вырвали…
Я гавкнул.
–Тоже слышал?– улыбнулась жена Колянчина.– Или кошек не любишь? Ладно. Надо еще укол от столбняка сделать.
Она открыла небольшой шкафчик и стала искать ампулу.
–Куда все это катится?– ворчала она.– Собак вешают, кошкам челюсти вырывают… Да что там кошки – люди пропадать стали! Я говорю Колянчину – надо отсюда уезжать, надо поближе к сыну перебираться, а он все одно – что пятнадцать поколений Колянчиных жили и умирали здесь, и что он отсюда никуда не поедет. Я ему говорю – поедем, а то поздно будет. А он все свое. Ну, хоть ружье тогда достань, говорю! А он и ружье не достал.
Она нашла нужную ампулу и стала спиливать колпачок.
–Колянчин, говорю, тебе что надо, чтобы реки кровью потекли? Чтобы Звезда Полынь взошла?
Это она, конечно, преувеличивала. Никакого апокалипсиса у нас тут не планировалось. Просто одна маленькая мерзкая тварь.
Она набрала в старомодный стеклянный шприц противостолбнячной сыворотки и велела мне стоять смирно. Затем загнала иглу мне в заднюю левую ногу. Нажала на поршень.
–Готово.– Жена Колянчина бросила шприц в раковину.– Можешь идти. А домой тебе мы позвоним. Пусть там разберутся. А если не разберутся, то я сама в полицию позвоню. А то так мы до чего докатимся-то?
Я слез со стола. Подошел к ней. Лизнул в руку. Я вообще-то не люблю таких вещей, какие-то они уж очень унизительные, и для собаки и для человека. Но в данной ситуации по-другому я ее никак не мог отблагодарить.
–Оставь,– она сразу спрятала руки за спиной.– Взрослая собака, а туда же. Иди лучше.
Мне стало немного стыдно. Я потупился и стал пятиться к двери.
–Погоди-ка!– она вспомнила о чем-то и выбежала из комнатки.
Она накормила меня сырниками. Много я есть не стал, хотя проголодался сильно, запросто навернул бы, наверно, целую тарелку, а то и две. Но я съел всего пять штук, а потом ушел.
К вечеру я вернулся домой. Я не мог оставить их одних и вернулся. Меня встретила Ли. Она сидела в саду и читала книжку «Вини-Пух и все-все-все», главу про наводнение. Актуально, учитывая нашу жару. Я подошел к ней и сел рядом.
–Что с тобой?– спросила она.– Ты жутко выглядишь. Шерсть вся всклокочена, перемазан в чем-то… Кровь, что ли? Зеленка? Давай я тебя вытру.
Ли достала носовой платок и стала вытирать мне спину.
–Осторожней надо,– приговаривала она.– Тут кто-то опять в городе чего-то натворил. Предки не говорят, но полиция приезжала. Спрашивали. На!
Ли сунула мне крекер, спросила:
–Ты что, под машину попал? Бедный… Ухо порвано.
Стала гладить меня по голове. Это было здорово. Я уснул, ладно, ухо разорвано, ухо зарастет, на мне как на собаке все заживает, бродячий дух, ничего не поделаешь…
И мне снова снились цветные сны. Ромашки, или другие цветы, белые и желтые, целое море, бесконечное, спокойное, солнечное. В этом море хотелось остаться, хотелось лечь, подставить солнцу бок и смотреть на фиолетовых божьих коровок. И уснуть. Я понимал, что это сон, и хотел уснуть внутри него…
–Надо с ним что-то решать,– сказала Ма твердо.
Я проснулся. Они разговаривали, стояли под деревом, недалеко, меня не видели.
–Что ты молчишь?
–А что мне прикажешь делать?– злобно спросил Па.– Взять револьвер и пристрелить его?
Теперь промолчала Ма. Довольно долго, потом вдруг достала сигареты.
–Опять?– спросил Па.– Ты же бросила.
–Ты говорил, что у тебя есть какой-то друг на севере.
–Есть,– кивнул Па.– Есть. Я ему позвоню…
–Позвони.– Ма вытянула сигарету до фильтра и затушила ее каблуком.
И тут я услышал, что от нее пахнет страхом. От нее так пахло только один раз, когда у Ли случился аппендицит, и Ма три дня не отходила от ее постели. И теперь вот.
–Завтра же позвоню…– как-то нерешительно произнес Па.– Найду телефон…
–Мне кажется, это все неспроста.– Ма смотрела в пол.
–Что неспроста?– не понял Па.
–То неспроста. Сегодня нашли рыбака.
–И что?– УПа вдруг затряслись руки.
Ма закурила вторую сигарету.
–Он был… искусан… До смерти. Полиция считает, что это могло сделать какое-то животное…
–Какое животное?– тупо спросил Па.
–Большое. Волк. Размером с волка.
–Не хочешь ли ты сказать, что это сделал наш Бакс?– Па сделал большие глаза.
Я не видел, просто знал. У меня у самого глаза выпучились. Меня подозревать…
–Я ничего не хочу сказать!– Ма сломала пальцами сигарету.– Я ничего не хочу сказать! Я боюсь.
Па почесал голову.
–Я боюсь,– снова сказала Ма.– Я его боюсь. Помнишь ту книжку? Где днем собака была как собака, а ночью уходила в поселение и давила детей. Потому что когда она была щенком, дети привязывали ее к батарее и били проволокой. Утром собака приходила домой и ложилась спать. И никто не знал, что это она. И в конце концов она пришла вся в крови и с пропоротым боком…
Па хихикнул.
–Чего ты смеешься?! Ничего смешного нет! Он вполне мог это сделать. Бездомного загрызли как раз тогда, когда Ли уезжала. А ты помнишь, где был Бакс все это время?
–Нет,– покачал головой Па.– Не помню. Мне кажется, что его вообще дома не было. Он где-то болтался…
–Ты видел его сегодня?
–Нет еще,– ответил Па.
–Он пришел весь перемазанный в крови. И вообще, выглядел страшно.
Па почесал подбородок, этот звук сложно с чем-то спутать.
–Только не вздумай сказать Лиз,– попросила Ма.– Ничего не говори про рыбака, пусть она ничего не знает…
–Конечно,– закивал головой Па.– Конечно, не скажу…
Он отобрал у Ма пачку и закурил. Жадно, дым пополз вокруг и защипал мне ноздри.
–Сегодня мне на работу звонил Колянчин,– сказала Ма.
–И что?
–Не знаю. Связь была плохая, он чего-то сказал про Бакса, я не разобрала. Перезванивала потом, но связи нет. И еще. Я слышала, что полиция видела возле дома Костина большую черную собаку.
–Ты серьезно считаешь, что все эти убийства – это Бакс?– спросил Па.
–Он мог это сделать,– негромко сказала Ма.– Он вполне мог это сделать…
–Послушай, это ведь наша собака…– начал было Па.
–Это больше не наша собака,– Ма схватила его за рукав.– Не наша. С ней что-то произошло! В нее точно вселился кто-то!
–Прошу тебя, давай обойдемся безо всей этой мистики, ладно? На дворе все-таки двадцать первый век, а ты мне говоришь про одержимых собак… Похоже на дешевый фильм ужасов.
–Вот именно!– тихо вскрикнула Ма.– На фильм ужасов! Именно на фильм ужасов это похоже. Ты должен его убрать отсюда.
–ААйк?
–Айк? ЧтоАйк? Айк нормален. Пока нормален. Но на будущее… У нас ведь теперь два ребенка, и одному Богу известно, чем это может кончиться…
Они предали меня. Вот в этот самый миг Па и Ма, в миг, когда они собрались меня отдать, они предали меня. Предали. Это было больно. Я прокусил десну, и рот наполнился красным.