— О, смотрите, зажгли свечи во всех канделябрах, превосходно! — радовался мой кузен.
Лестница и вправду как никогда ярко освещалась золотистым сиянием множества свечей, расставленных через каждые несколько футов. Такой иллюминации в «Алой розе» я еще не видела. А еще все вокруг сияло безукоризненной чистотой. Слуги, должно быть, часами мыли и терли ступени. Сколько работы было проделано ради, в сущности, пустяка — какого-то обеда для нескольких друзей. И чему радуется Генри? Подумаешь, зажгли свечи во всех канделябрах. Какое это имеет значение, если на нас надвигается тьма?
Нет, я этого больше не вынесу. Надо немедленно предупредить кузена. Я открыла было рот, но тут Генри отступил от меня на шаг, чтобы на ярко освещенной лестничной площадке как следует рассмотреть мое новое платье из серебристой материи. Носить его было для меня настоящим испытанием: ткань оказалась тяжелой и грубой. Но на постороннего наблюдателя она, видимо, производила совсем иное впечатление.
— Да вы у нас настоящая красавица, Джоанна, — сказал он, дважды хлопнув в ладоши. — Быть вашим кавалером на вашем званом обеде — большая честь.
Подходящий момент для откровенного разговора был упущен.
— Как на моем обеде? — удивилась я. — Почему вы так говорите? Разве обед дается не в честь барона Монтегю?
Генри снова улыбнулся. Настроение у него было превосходное.
— Да-да, конечно, в честь барона. Разумеется. Пойдемте же скорее, не будем заставлять его ждать.
Через несколько минут мы должны были войти в большую залу. Однако мне совсем не было страшно. Странные видения, дважды представавшие передо мной в этом помещении, вряд ли могли испугать меня теперь, после того что я испытала в присутствии второго провидца.
Но Генри почему-то повел меня не в большую залу, а в музыкальную комнату. Когда я спросила, зачем мы сюда пришли, он вместо ответа промурлыкал какую-то мелодию.
В этой комнате, тоже ярко залитой сиянием свеч, нас поджидал какой-то человек. Он стоял спиной к двери и, сложив руки, внимательно рассматривал резное украшение на стене. Потом медленно повернулся к нам.
Это был сам барон Монтегю… но как он изменился! Я не встречалась с бароном лет пять, не меньше. Да, в последний раз мы виделись, когда он приезжал в Стаффордский замок навестить свою сестру Урсулу. Будучи старшим сыном, он после смерти отца встал во главе семейства Поулов.
Подобные его приезды всегда делали много шума. Ведь барон Монтегю не только занимал высокое положение в обществе, но и, подобно Генри Кортни, был товарищем детских игр самого короля. Кроме того, я слышала, что многие женщины считали его красавцем. Впрочем, лично я была о внешности Монтегю другого мнения. Более того, барон казался мне довольно скучным человеком. Он всегда держался на редкость холодно и надменно, хотя абсолютно ничем не выделялся, сроду не читал книг и вообще, за исключением азартных игр, похоже, ничем не интересовался. В общем, истинный аристократ до кончиков ногтей.
Сейчас барону Монтегю было хорошо за сорок. Черные волосы его серебрились густой проседью, сетка морщин вокруг глаз обозначилась резче. Лицо костлявое, почти аскетическое. Одет друг Генри был в простой черный сюртук без всяких украшений: ни драгоценностей, ни цепи, положенной Монтегю по должности, которую он, без сомнения, занимал при дворе. Он надвигался на нас, как некое темное привидение.
Барон поцеловал мне руку и сказал:
— Покойный Бекингем обожал музыку.
— Да, милорд, — отозвалась я, не совсем понимая, впрочем, с чего это он вдруг вспомнил старшего брата моего батюшки.
Вообще-то, в свое время Монтегю ходил в любимчиках у герцога Бекингема. Должно быть, мой наряд заставил его сейчас вспомнить об этом.
— У Бекингема был целый ансамбль: прекрасные музыканты, изумительно владевшие искусством игры на лютне, — продолжал Монтегю, ни с того ни с сего решив предаться приятным воспоминаниям. — Помню, был один такой… играл как сущий ангел… впрочем, с каждым годом он становился все толще.
— Да, его звали Роберт, — ответила я. — Дядя специально для него держал портного, и тот каждый год перешивал музыканту ливрею. Помнится, однажды бедняга всю ночь не спал, работал иголкой до самого утра, чтобы Роберт мог участвовать в каком-то празднике.
Монтегю радостно засмеялся, и, удивляясь самой себе, я тоже развеселилась.
А уж Генри Кортни был просто в восторге.
— Вот видите! — воскликнул он. — Всегда можно, несмотря ни на что, наслаждаться жизнью! Вы со мной согласны?
Но Монтегю в ответ лишь скорчил гримасу: слова маркиза почему-то явно его смутили. В комнате повисло неловкое молчание.
К счастью, как раз в эту минуту явилась Гертруда в прекрасном платье темно-зеленого бархата. Она взяла мужа за руку и прижала ее к щеке. Это был один из ее излюбленных жестов, но мне показалось, что на этот раз жена Генри сделала это с большим жаром, чем обычно. На мгновение мы встретились взглядами. И снова, в который уже раз, прекрасно поняли друг друга. Сегодняшний вечер принадлежит Генри, и мы обе постараемся сделать все, чтобы доставить ему как можно больше радости.
Барон Монтегю повел меня в большую залу. Позади нас шагали супруги Кортни.
— Примите мои соболезнования, барон, в связи с кончиной вашей супруги, — проговорила я и тут же пожалела: слова мои прозвучали довольно натянуто. Да уж, момент для выражения соболезнований был выбран не совсем удачно, но уж лучше было сделать это сейчас, чем в зале, где столы ломились от еды и напитков.
Он поблагодарил меня, но весьма сухим тоном, чисто формально. И, в свою очередь, сказал:
— Я очень опечалился, когда узнал о смерти вашего батюшки. Я знал сэра Ричарда Стаффорда, сколько помню самого себя. Это был достойнейший и благороднейший человек.
— Мы с вами оба потеряли тех, кого любили, — проговорила я, когда мы уже подходили к дверям большой залы.
Монтегю промолчал. Мое замечание, похоже, причинило ему немалую душевную боль, как и жизнерадостные заявления Генри несколькими минутами ранее. Я смутилась, вспомнив, как вела с бароном в музыкальной комнате пустую светскую беседу. И не надо было заговаривать о смерти его жены.
Супруги Кортни за нашими спинами весело над чем-то смеялись.
В пышно убранной к торжественному обеду большой зале нас поджидало еще двое гостей: сэр Эдвард Невилл, дородный мужчина с радостной улыбкой на лице, и свояченица барона Монтегю, леди Констанция Поул. Она была немного старше меня, светловолосая и розовощекая, как и полагается настоящей англичанке, у которой полно обожателей.
— Боже мой, какая ткань, какое прекрасное платье! — воскликнула Констанция. — Так вот, значит, как теперь одеваются наши монашки!
Кровь бросилась мне в лицо. Гертруда пустилась объяснять, что вкусы мои скромны, что это она настояла на том, чтобы я приняла это платье от нее в подарок.
— Как хорошо иметь таких друзей! Да вы просто счастливица! Не знаю, кому еще из моих знакомых так повезло! — прощебетала леди Поул, хватая кубок с вином пальцами с обкусанными чуть не до крови ногтями. — Да-да-да, вам очень, ну просто очень повезло!
В словах ее явно был какой-то подтекст, которого я не поняла, и это мне очень не понравилось. И тут я вспомнила, что муж Констанции находится в лондонском Тауэре. Процесс был громкий, я это знала. И, следуя примеру барона Монтегю, не отвечала болтушке ни слова. Потом я заметила, что друг Генри потихоньку отошел от нас и бродил по зале, разглядывая скульптуры и картины на стенах.
Остальные направились туда, где мне сейчас меньше всего хотелось бы оказаться: к огромному камину. Я осталась возле стола одна. Гертруда поманила было меня рукой, но я притворилась, что не заметила.
— Монтегю, приведите к нам Джоанну, — окликнул барона Кортни.
Тот с готовностью подошел и снова протянул мне руку. Я изо всех сил старалась держаться как можно более беззаботно. «Не будь дурой», — говорила я себе. Но… Затаив дыхание смотрела на камин, на нависающих над ним каменных львов, готовых к прыжку. И в груди у меня шевелился тошнотворный страх.
— Что-то не так, Джоанна? — спросил барон Монтегю.
— Простите меня, простите, — пробормотала я, закрывая глаза.
Он схватил меня за руку и потянул прочь от камина, повернув к остальным спиной.
— Вас тут что-то беспокоит? — спросил барон, понижая голос.
— Да, — ответила я, удивленно глядя на него. — Как вы догадались?
— Я тоже испытываю здесь некоторое беспокойство.
Огромные темные глаза барона были полны неподдельной скорби.
— Вам в этой зале тоже что-то чудится? — выпалила я, внезапно испытав к собеседнику странное доверие.
— Чудится? — изумился Монтегю. — Что вы имеете в виду?
Я сбивчиво рассказала ему обо всем, что уже дважды видела и слышала, когда смотрела на камни этого камина. Про мальчика в одеянии епископа, про страшного великана. Про звучавший со всех сторон издевательский смех.
Борон Монтегю отвел меня подальше от остальных:
— Джоанна, вам ничего не чудится, это просто ваши воспоминания. Вы уже бывали здесь, в этой зале, еще совсем малышкой, лет шести, не больше. Покойный Бекингем давал тут прием по случаю Рождества.
— А почему мой дядя устраивал прием здесь, в доме Кортни?
Барон Монтегю покачал головой, словно собирался сказать нечто такое, во что трудно поверить.
— Да потому, что «Алая роза» тогда не принадлежала Кортни. Это была лондонская резиденция герцога Бекингема. А после того как вашего дядю казнили, его имущество конфисковали. И король подарил этот дом маркизу Эксетеру. Боже мой, неужели Генри и Гертруда ничего вам не рассказали?
Я была так поражена, что лишилась дара речи.
— Герцог обожал устраивать под Рождество балы в традициях прежних времен. Существует старинная традиция: наряжать в этот день мальчика епископом, и он должен благословлять всех. А великана специально нанимали, великан должен был принести в дом удачу.
— А странное чувство, будто я взлетаю в воздух?