Вдруг послышались всхлипывания. Это брат Освальд встал на колени и пытался побороть душившие его рыдания. Увидев своего вожака в таком ужасном состоянии, остальные монахи страшно перепугались. Один из них опустился на колени рядом и стал его утешать:
— Может быть, мы еще сможем помешать этому? А что, если отправиться туда прямо сейчас, опередить людей короля и убедить настоятеля отдать нам мощи святого Томаса, чтобы переправить их в безопасное место?
— Боюсь, настоятель Кентерберийского собора, — сказал брат Эдмунд, — не пойдет нам навстречу. Он не осмелится бросить вызов самому королю.
Но цистерцианцу это предложение явно пришлось по душе. Слезы у него на щеках высохли как по волшебству и брат Освальд горячо воскликнул:
— Но мы все равно отправимся в Кентербери! Вот что, — сказал он, вставая, — давайте придем туда в ту же ночь, что и люди короля. Подождем, когда они выйдут со священной ракой, и отберем ее.
— Да! Да! — вскричали остальные.
Всем очень понравился этот план, а мне он показался чрезвычайно опасным. Да, я, конечно, могла понять их страстное желание совершить подвиг во имя веры. Неукротимая ненависть короля к Церкви порождала лишь глубокое отчаяние. А этот замысел притуплял душевные муки. Снова появлялась надежда. Но одолеть королевских солдат? Я посмотрела на брата Эдмунда: он должен попытаться отговорить цистерцианцев от этого отчаянного предприятия. Но вместо этого мой друг неожиданно объявил:
— Я тоже пойду с вами.
Я бросилась к нему:
— Умоляю, выслушайте меня, брат Эдмунд. Разве нас не учили: «Вооружись не мечом, но молитвой. Облачись не в красивые одежды, но в смирение».
Он обернулся ко мне. Глаза его горели тем же холодным огнем, что и у брата Освальда, напоминая два алмаза.
— Слишком долго мы предавались смирению, сестра Джоанна. Сами видите, что с нами в результате стало. Я должен идти.
— Но, брат Эдмунд, вас же всех перебьют. Вы же не знаете, на что способны люди короля. А я знаю.
— Даже если я и погибну, то, по крайней мере, попытаюсь помешать исполненному злобы и ненависти деянию Генриха, этому страшному богохульству! И тогда жизнь моя будет прожита не зря! Неужели вы не понимаете, сестра Джоанна? — страстно проговорил он. — Вы, как никто другой, знаете, чего стоило мне пять лет назад присягнуть королю и принять «Акт о супрематии».[14] Тем самым я отрекся от его святейшества Папы. И с тех пор не знаю благодати, истинной благодати Божией. Я проявил слабость, я испугался пыток и смерти. Я дал клятву. И чувствую, что не могу больше жить с этим.
— А как же сестра Винифред?
— Если в Кентербери у нас все получится, она будет гордиться своим братом. А если нет — она все равно будет мной гордиться, зная, что я наконец проявил мужество, когда оно понадобилось. И надеюсь, что вы тоже, сестра Джоанна.
— Я и так горжусь вами, брат Эдмунд. И сейчас горжусь, и всегда гордилась.
Он ошеломленно посмотрел на меня, и у меня в голове мелькнула было мысль, что я убедила его. Но тут мой друг сделал шаг назад и присоединился к остальным.
Испуганная, беспомощная, я наблюдала, как они с горящими лицами обсуждают свой план. Эти люди теперь положились на волю Божию, они сами выбрали свою судьбу. Судьба… Что это такое?
Есть судьба, которую человек строит своими руками. А есть другая судьба, которая предопределена свыше.
Я медленно подошла к кружку оживленно беседующих мужчин. Все сразу замолчали: ждали, что я скажу.
— Я тоже иду с вами, — сказала я.
35
Высокая цель разожгла в груди моей пламя, и оно разгоралось все жарче.
Когда через трое суток я бежала ночью к дверям Кентерберийского собора, брат Освальд уже вырвал священную раку из рук королевского солдата. Самый старый из солдат, седовласый, встал между мной и братом Эдмундом: он был высокого роста и злобно размахивал дубиной. Я закричала на него так, что казалось, сейчас рухнут стены. Наверное, в тот момент я была похожа на обезумевшую от ярости легендарную королеву Боудикку, которая почти полторы тысячи лет назад подняла своих подданных на восстание против оккупировавших Британию римлян. Старый солдат в испуге отскочил, побежал обратно в собор и спрятался за спину оцепеневшего от потрясения настоятеля. Надо же, как испугался нас бравый вояка. Еще несколько минут, и мы бы унесли мощи самого любимого и почитаемого в Англии святого в безопасное место.
Меня трясло от возбуждения, кровь в жилах так и кипела. Вот оно, мое предназначение, моя судьба! Впервые в жизни я, Джоанна Стаффорд, бывшая послушница, привыкшая к мирной и созерцательной жизни в монастыре, вдруг поняла, почему мужчины уходят на войну и ищут славы на полях сражений. Всех нас — меня, брата Эдмунда, брата Освальда и еще пятерых братьев — объединяла великая цель, ради осуществления которой каждый готов был заплатить любую цену…
Вдруг за моей спиной, где-то в самом начале улицы, раздались сперва топот копыт, а затем — страшный рев. Он был подобен гулу, звучавшему у меня в голове, когда я пыталась прийти в себя возле монастырского кладбища, но был в сотню раз громче.
— Нет, нет, нет! — с тоской и болью выкрикнул брат Эдмунд.
К нам галопом скакали всадники в форме королевских солдат, их было не менее двух десятков. Когда первая шеренга настигла нас, солдаты попрыгали с лошадей и толпой устремились вверх по ступеням собора. В свете факелов в руках у них сверкали обнаженные сабли. Это были уже не прежние перепуганные юнцы и престарелые ветераны. Двое людей короля сразу же без труда отобрали у монахов заветную раку. Но я сейчас смотрела не на мощи святого Томаса.
Наш вожак, бедный брат Освальд, благочестивый цистерцианец, лежал неподвижно в самом низу лестницы, и белый, как слоновая кость, череп его был разбит вдребезги. С неба падали снежинки и таяли в темной луже горячей крови, растекающейся по камням.
Человек в шлеме, сидевший на огромной черной лошади, из оскаленного рта которой хлопьями падала пена, преградил нам путь к отступлению. Зычным голосом он отдал солдатам приказ переловить нас всех до единого. И те немедленно кинулись выполнять его распоряжение: одного за другим моих друзей грубо хватали и, заломив им руки за спину, связывали.
Я не могла понять, как это случилось, не могла поверить в то, что произошло. Сегодня у нас был шанс достигнуть цели и остаться в живых — такая возможность есть всегда. Более вероятно было, ничего не добившись, погибнуть: я понимала это и внутренне была готова ко всему. Но потерпеть неудачу и остаться в живых? Подобное просто не укладывалось в голове. Ужас охватил меня, когда до сознания дошло, что теперь я снова стану узницей Тауэра.
— Уберите труп с глаз долой, и поскорей! — выкрикнул всадник на черной лошади.
Двое крепких солдат грубо и небрежно, словно это и не человек вовсе, а куль с овсом, схватили и потащили куда-то обмякшее тело брата Освальда.
А командир их наконец снял шлем, и я увидела перед собой лорда Джона Дадли. Не прошло и двух месяцев с тех пор, как он на моих глазах арестовал и отправил в тюрьму Генри Кортни и его друзей.
Один из солдат подошел к брату Эдмунду, повернул его кругом и связал руки ему за спиной. Согнувшись чуть не пополам, мой друг сморщился от боли. Затем поискал глазами меня, нашел и снова попытался выпрямиться, не желая показывать, насколько ему плохо.
Я шагнула вперед и вышла из тени за дверью, не в силах видеть, как брата Эдмунда уводят прочь.
Заметив меня, Дадли удовлетворенно кивнул. Казалось, он нисколько не удивился.
И тут я сразу все поняла. Нас предали. И я даже знала, кто именно.
Вот так бесславно закончилось наше безрассудное паломничество к мощам святого Томаса Бекета. Начиналось оно с верой и надеждой. А завершилось не только полным провалом, но и смертью нашего предводителя. Мы могли бы утешаться тем, что пытались по мере сил исполнить священную миссию. Однако лорд Джон Дадли попытался отобрать у нас даже это.
— Ну и зачем вы пришли сюда? Вообразили, что люди короля явились осквернить кости Бекета? — гневно спрашивал он у меня, когда нас куда-то вели по темным улицам Кентербери.
Снегопад кончился. Мостовые были покрыты тонким слоем белого снега, и я ступала по четким отпечаткам копыт лошади, на которой ехал Дадли.
— Это всего лишь слухи, которые абсолютно ни на чем не основаны, — продолжал он. — Их распускают по всему христианскому миру злопыхатели-паписты, дабы замарать доброе имя его величества Генриха Восьмого. Король приказал разобрать и закрыть усыпальницу, это правда, но только для того, чтобы не потакать суевериям, граничащим с идолопоклонством. Кости перенесут в безопасное место, чтобы предотвратить преступные действия, подобные тем, что вы предприняли нынче ночью.
Я промолчала. Откуда мне было знать, что он говорит правду?
Но в одном я не сомневалась: наивно было думать, что я могу хоть что-то изменить в этом государстве. Похоже, в тот рождественский вечер в Дартфорде меня просто обуяла гордыня… Тогда я подумала было, что, возможно, именно это мне и предназначено совершить, и нет нужды встречаться с третьим провидцем. Но либо пророчества совсем ничего не значили, либо я, как это ни прискорбно, неправильно их поняла.
«Когда ворон в петлю влез — соколом пес вспорхнул с небес… Хочешь осадить быка — поищи медведика…» Сейчас слова эти были мне еще более непонятны, чем прежде.
Досада и отчаяние разрывали мне душу. Да что же за проклятая судьба такая?! Сколько страданий принесли мне эти несчастные пророчества! Я совсем запуталась и ничего больше не понимала. Но до чего же больно было сознавать собственное бессилие. Я поклялась, что если случится чудо, если Бог смилостивится и я избегну тюремной камеры и пыток, а возможно, и казни, то впредь стану вести тихую жизнь, исполненную молитвы и покаяния. Больше мне ничего не надо.
Ах, если бы можно было сейчас обменяться хоть словом с братом Эдмундом! Мы шагали с ним бок о бок, со связанными за спиной руками. Впереди ехал Дадли, повернувшись к нам вполоборота и насмешливо на нас поглядывая. От товарищей брата Освальда нас отделяло не менее дюжины солдат. Перед моим внутренним взором все еще стояла страшная картина: альбинос-цистерцианец с размозженной головой лежит на ступенях кафедрального собора в луже крови, в которую падают и тут же тают снежинки. «Господи, сделай так, чтобы кто-нибудь прибрал его бедное тело и похоронил по-христиански!» — вознесла я в душе молитву.