Я не могла без слез слушать его.
— Я тоже много страдала, Джеффри, — сказала я, задыхаясь от плача.
— Знаю.
В руке Джеффри держал какую-то книгу. Увидев, что я смотрю на нее, он кивнул.
— Это Библия в переводе Уильяма Тиндейла. Вы наверняка осудите меня, Джоанна, за то, что я ее читаю. Ну и пусть! Это единственная книга, которая приносит мне утешение.
Я глубоко вздохнула:
— Я рада, что она помогает вам.
Сложив руки, я продолжала молиться. Прошло несколько секунд, и рядом со мной раздался негромкий глухой стук. Я повернула голову. Это Джеффри бросил на землю маленький мешочек, тот самый, в котором он хранил опал «Черное пламя».
— Видит Бог, я отдал бы все на свете за то, чтобы Беатриса хоть на минутку оказалась сейчас здесь, рядом со мной… за возможность хотя бы словечком с ней перекинуться. Я бы сказал ей, как жалею о том, что все так получилось.
Я закрыла глаза и продолжала молиться, прося Господа упокоить душу Беатрисы и хоть немного утешить Джеффри. Он больше не сказал ни слова. Я слышала его медленные удаляющиеся шаги. Потом стало совсем тихо, только ветер шумел в ветвях деревьев.
Вдруг я почувствовала, как что-то мягкое падает мне на руки, на голову. Я открыла глаза. Шел снег. Колени мои и пальцы совсем застыли от холода. Я с трудом поднялась на ноги.
На том месте, куда Джеффри бросил свой мешочек, уже ничего не было. Несколько минут я внимательно осматривала все вокруг. Должно быть, Сковилл забрал свой опал.
На кладбище не было ни души. Ко мне тянулись тени деревьев, на которых не осталось ни листочка. Где теперь души тех, кто покоится здесь? Должно быть, они уже прошли Чистилище и теперь восседают рядом с Христом и Его Матерью, Девой Марией, в Царстве Божием.
Когда я закончила молиться, снегопад прекратился. На кладбище было тихо и уныло, приближались вечерние сумерки. Я быстро направилась обратно в город, порой переходя на медленный бег, чтобы разогнать кровь и согреться.
Когда я добралась до Хай-стрит, уже наступила ночь. Народу на улице было совсем мало, всего несколько человек. Надеясь, что меня никто не узнает, я пониже надвинула на голову капюшон.
Подойдя к своему дому, я увидела, что перед ним стоит какой-то человек с большим свертком в руках. Он стоял неподвижно, будто поджидая моего возвращения. Уж не сеньор ли Хантарас прислал его? Было бы наивно думать, что мне больше не угрожают люди, которые хотели убить короля и чей заговор я расстроила.
В этом городе я теперь совершенно одна, мне не к кому обратиться за помощью, на Хай-стрит у меня совсем не осталось друзей. Разве что Джеффри Сковилл, хотя и он теперь живет далеко от центра города.
— Сестра Джоанна? — послышался мужской голос. — Вы уже вернулись?
— Да. — Я перевела дыхание и попыталась успокоиться. — Чем могу вам служить, сэр?
Ночной гость шагнул мне навстречу, и в лунном свете я разглядела его. Лицо его было мне знакомо — и вместе с тем я никак не могла вспомнить, где прежде видела этого человека.
— Я Джон, — тихо сказал он.
Он был без бороды, и я только сейчас признала его. И одежда на нем была чистая. Более того, он никогда не обращался ко мне в такой форме, как абсолютно нормальный человек.
— Вы уже выздоровели, Джон? — осторожно спросила я.
— Да, сестра, — кивнул он. — С самого Рождества не слышу никаких голосов. И теперь живу со своим двоюродным братом. Помогаю ему, собираю дрова для камина и каждый день хожу в церковь.
Он покрепче прижал к себе вязанку дров.
— Джон, неужели вас вылечили? — благоговейным шепотом спросила я. — Неужели это правда?
— Да, сестра. Говорят, это просто чудо.
Но голос его почему-то был печален, звучал как-то подавленно. Он еще раз покрепче перехватил вязанку и поинтересовался:
— А брат Эдмунд, он тоже скоро вернется?
— Увы, этого я не знаю, Джон.
— Он был моим другом.
— Да.
Я уже дрожала от холода. Но только ли от холода?
— Фома Аквинский однажды сказал: «Ничто на свете не ценится больше, чем истинная дружба».
Он опустил голову:
— Спасибо вам, сестра. Буду молить Бога, чтобы Он дал мне еще раз свидеться с братом Эдмундом.
Джон сделал шаг назад и повернулся, чтобы идти. Но снова оглянулся.
— Нам многое нужно простить друг другу, — сказал он напоследок.
Ночь была невыносимо холодной, но я все не заходила в дом: смотрела, как Джон размашистым шагом уходит со своей вязанкой дров, пока он не растворился во мраке, окутавшем Хай-стрит.
53
Лондон, 13 марта 1540 года.
Епископ Стефан Гардинер вел меня по мосткам через ров, опоясывавший лондонский Тауэр. Когда мы подошли к башне Байворд, его приветствовал начальник стражи.
— Господин епископ, сэр Уильям Кингстон, комендант Тауэра, просит прощения, что не может встретить и приветствовать вас лично, он сейчас допрашивает заключенного.
— Понимаю, — ответил епископ и милостиво кивнул.
Стражники один за другим низко склоняли перед ним головы. Гардинер сейчас был в силе как никогда. Я слышала, что сам король настоял на том, чтобы епископ Винчестерский каждую пятницу во время Великого поста совершал перед ним богослужение. В свободное от церковных служб время Гардинер был занят тем, что преследовал сторонников лютеранской ереси, которые нарушали, как всегда, зыбкую границу между истинным послушанием и злостным заблуждением. Кто знал, как долго будет светить ему звезда удачи? А пока Гардинер вовсю пользовался своим положением.
Идти до Белой башни было недалеко. Мне были хорошо знакомы эти стены, так хорошо, что снились по ночам еще почти три года после того, как я вышла отсюда на свободу.
Гардинер наконец нарушил молчание:
— Есть новости из Гента.
— И какие же, господин епископ?
— Четырнадцатого февраля император Карл со всей армией вошел в город. Зачинщиков бунта арестовали, но мне сообщили, что император не будет слишком строг. Казнят не больше тридцати человек.
Я вспомнила этих горожан, так жаждавших крови на главной площади Гента. Насилие порождает насилие, зло порождает зло.
— Да этот несчастный мятеж следовало задавить в корне, — звенящим от гнева голосом продолжал епископ. — Если люди в государстве не подчиняются монарху и считают, что они могут творить, что им вздумается… Нет, с такими противоестественными идеями мириться нельзя. Карл должен был проявить жестокость по отношению к гражданам Гента ради блага их же потомков.
Он замолчал, словно бы ждал, что я на это скажу.
— Это чрезвычайно интересно, — рискнула заметить я.
— Да уж, — отозвался епископ, резко обернулся и пристально посмотрел на меня. — В Нидерландах вообще происходит чрезвычайно много интереснейших вещей. Вы не согласны?
Я часто задавалась вопросом: что именно ему известно? Шпионы, которых Гардинер посылал следить за мной, все как один исчезли с лица земли. Мог ли он с уверенностью утверждать, что я покинула Англию, притворившись женой Жаккарда Ролина? Я говорила всем, что якобы на время уезжала из страны в поисках Эдмунда Соммервиля, но так и не смогла найти его. Никто не знал подробностей моего путешествия. Сеньора Хантараса я больше не видела. Да и Жаккард, насколько мне было известно, в Англию не вернулся.
Мы подошли к башне. Епископа приветствовал еще один стражник и выразил готовность сопровождать нас.
— Не надо, я знаю дорогу, — ответил Гардинер.
По истертым каменным ступеням центральной лестницы я поднялась вслед за епископом на второй этаж. Я хорошо помнила, что от многолетнего использования ступени истерлись, посередине каждой из них образовалось углубление.
— Прошлую ночь король снова провел в Винчестерском дворце, — сказал Гардинер. — Я имел честь быть хозяином на приеме и торжественном обеде. Несколько месяцев уже не видел его таким веселым. Малышка Катрин Говард танцевала до упаду.
Я вздрогнула:
— Катрин Говард присутствовала у вас на приеме?
— Разумеется. Ах да, нам сюда.
Мы подошли ко второй двери. Возле нее стоял страж.
— Сестра Джоанна, — обратился ко мне Гардинер, — я совсем забыл сообщить вам кое о чем. Король выразил желание вызвать вас ко двору. Его величество хочет побеседовать с вами. И заказать серию гобеленов. В четвертой жене ему не нравится абсолютно все, за одним только исключением: он восхищен гобеленом с фениксом, который Анна преподнесла ему в качестве свадебного подарка. А гобелен этот, как известно, ткали вы.
Я смотрела на епископа, не в силах скрыть смятение.
Удовлетворенно улыбнувшись, Гардинер сделал знак стражу, чтобы тот впустил нас.
Гертруда Кортни сидела в кресле у камина, в руках у нее была книга. Комната оказалась довольно уютной. Друзья пожертвовали всем, чем могли, чтобы создать ей комфортные условия, поскольку деньги и имущество Кортни были давно конфискованы.
На маркизе было зеленое платье, изящные домашние туфли, но никаких украшений. В ее положении это было бы явно лишним. Морщины на лице Гертруды обозначились еще глубже, чем в первый раз, когда я видела ее, но глаза сверкали все той же энергией.
— Джоанна! Вы и представить не можете, как мне вас не хватало! — Приятный мелодичный голос ее тоже нисколько не изменился.
— Я вернусь через час, — сказал Гардинер.
— Благодарю вас, епископ! — с чувством проговорила Гертруда. — Я никогда не забуду, что вы для меня сделали.
— Не сомневайтесь, маркиза: я всегда буду продолжать делать для вас все, что в моих силах… но вам следует набраться терпения.
Он знаком велел мне остаться, а сам вышел и закрыл за собой дверь.
— Вы хорошо выглядите, Джоанна, — сказала Гертруда. — Дайте-ка я вас обниму.
Я обняла ее хрупкое, но еще довольно сильное тело и заметила:
— Я слышала, что вас, возможно, скоро отпустят.
Оживление Гертруды сразу исчезло.
— Меня — возможно, но не сына. Пока король жив, Эдвард не покинет Тауэр, — прошептала она и глубоко вздохнула, стараясь успокоиться.