Она оглянулась: Лау Пинь повис на нити, пытаясь разрезать ее лазером. Наконец та подалась, и паучица с Лау Пинем улетели вниз по обе стороны, визуально уменьшаясь при падении. Падая, тварь не издала ни звука. Тананарив, пошатываясь, стояла на стене, глядя, как монстр с гулким звуком ударяется о землю. Паучица упала, сплющилась, выпрямилась, подскочила – грациозно, ловко, словно кошка. Заскрежетала когтями по стене, издала долгий недовольный крик. Разогнавшись, подскочила – целясь в Тананарив. Промахнулась, упала, подскочила, попыталась снова.
Девушка обернулась, оберегая увечную руку и придерживаясь за выступ стены, прислонилась спиной, осторожно оперлась. Снизу на нее уставились обеспокоенные лица. Нить упала, смоталась в витки. Остальные только и глядели на девушку. Падать было долго, более сотни метров. Они махали руками и что-то кричали, но Тананарив ничего не слышала от бешеного стука крови в ушах. Паучица снова пошла на приступ. Наверное, сумела зацепиться за стену. Девушке не хотелось это проверять.
Метрах в пятидесяти виднелась верхушка дерева. Вроде бы толстая и густо обросшая листвой, с небольшим числом ветвей. В такой низкой гравитации… нет, времени на расчеты не оставалось. Она оттолкнулась и прыгнула на дерево.
Ее сносило в сторону, но она постаралась упасть на ноги. Ударилась. Ее облекли листья. Ветки цеплялись за ноги и руки, одна нацелилась выколоть глаза. От удара о крупный сук ребра словно током шибануло. Было еще больней оттого, что сперва она летела головой вперед, в пустоту, и только потом умудрилась перекувыркнуться вперед ногами.
Ее с силой приложило о землю. Она скорчилась, отползла, подняла голову – где там паучица?
Тварь была уже на дереве, ломилась вниз, сметая толстые ветви, осыпая людей дождем листьев и сучьев. Проложив себе путь вниз, чудовище грянулось оземь совсем рядом с ней.
Бет выстрелила прямо в жуткую, усаженную гроздьями фасеток башку. Паучица дернулась, издала высокий жалобный стон и застыла.
Тананарив нашла в себе силы поглядеть сквозь стену. То, что осталось от Абдуса, было так же неподвижно, как и туша паучицы.
Часть пятая
В биологии ничто не обретает смысл само по себе, но только в свете эволюции.
Цитадель Воспоминаний немало разрослась с давно прошедших дней юности Мемор. Над местом собрания высились подобные горным цепям защитные валы. Цепочки бледных огней тянулись сквозь оползавший туман, как янтарно светящиеся пальцы, соединяясь в изящный арочный купол. На нее произвели немалое впечатление новые элементы Цитадели, от которых веяло необоримой мощью. Августейшая сила, чье гнездо располагалось здесь, была уже сродни силам природы, а не обычным властям, но в том и состоял замысел.
Восторг Мемор нисколько не преуменьшало то деликатное обстоятельство, что в Цитадели ее вполне может ожидать казнь. Сладостный сплав страха и удивления будоражил Подсознание; она явственно ощущала его неспокойное присутствие и понимала, что должна держать его под неусыпным контролем. В запальчивом порыве Подсознание способно вставить слова и даже целые фразы в ее речь. А запальчивость ее действительно обуревала; острые пики надежды и азарта пронизывали естество. Драматичные события редко выпадали на долю Астронома.
Она пошаркала ногами, как предписывал ритуал, произнесла положенные слова. В подсказках от сотоварищей по мирокораблю не было нужды. Им ведом шаг, но не поклон. Безопаснее игнорировать наущения.
Мемор обогнула медленно семенившую группку Астрономов, не без удовлетворения вслушиваясь в изданные ими трубные крики приветствия. Тон таких салютов она всегда стремилась использовать для диагностики коллективного настроения. Сегодня он показался ей возбужденнее обычного. Некоторые Астрономы обменивались яркими перьесигналами, другие же шли в напряженной тишине, приглушив оперение до тонов молчания. Меж глубоких басовых нот лейтмотива проскальзывали импровизационные ритмические фигуры. Эти последние исходили от молодых самцов, которые двигались быстро и громким галдежом оповещали о себе. Мемор, конечно, тоже была самцом в молодости – в мимолетную, но прекрасную пору жизни. Затем тот Мемор, полный пылких желаний и великих замыслов, испытал Перемены. Переход был овеян легендами: в таких муках он происходил, таким рвением сопровождался. По счастью, в большинстве своем эти воспоминания отхлынули вместе с самими Переменами. Однако уроки мужской жизни удержались и вплавились в конгломерат женских эмоций, из коих она теперь черпала вдохновение. Такое слияние было необходимым этапом на пути к мудрости.
Как и все взрослые Астрономы, Мемор стала Ею, самкой Народа, обогащенной, впрочем, мужским мировосприятием. Будучи Им, Мемор прославил себя в Народе широтой помыслов, безудержной склонностью к риску, переменам, инновациям. Эта фаза эмоционального подъема длилась почти двенадцать в квадрате Годооборотов. Мемор все еще помнила Его сожаление на закате эмоций, в начале телесных сдвигов. Воспоминания сохранялись, образуя скудное убежище для Него, которым Ей никогда более не суждено стать. В пору Перемен Его/Ее тело, тело Мемор, раздирали противоречивые желания. Боль и потребности перехода пребывали в фокусе большинства произведений литературы и танцев Птиценарода, однако немногие позволяли себе ностальгию по этому времени сумасбродства и хаоса.
Перемены дали Мемор Ее долгосрочное восприятие, не лишив также опыта и бездонной глубины Его эры. Так у Астрономов закладывались основы взвешенных суждений и проистекающего из опыта сопереживания, элемент, необходимый для выживания всего Народа и выработанный эволюцией за множество дюжинотысячелетий поистине древнего прошлого. Этот основополагающий, подобный сложному танцу, баланс Его и Ее Мемор ныне силилась применить к самому неприятному казусу ее долгой жизни, а именно – случаю радикально чуждых приматов. К счастью, она как раз претерпевала Перемены, когда такие чужаки появились впервые. Дуальность восприятия пришельцев может ее спасти.
– Мемор! Мы не привечались целую вечность, – произнес глубокий печальный голос.
Обернувшись, Мемор увидела узкую голову Асенат, Старшей Мудрицы.
Несомненно, приветствие столь августейшей особы – добрый знак.
Или совсем наоборот?
– Я рада снова тебя увидеть, – откликнулась Мемор. – Мне нужен твой совет.
– И ты его получишь, – мягко ответила Асенат. – Мне нравятся твои проблемы. Они обыкновенно куда интереснее, чем у всех прочих.
Асенат развернулась, используя свою широкую грудь как звуковой экран и приветствуя кого-то невидимого Мемор. Та не успела даже обернуться, как Асенат проворно возгласила:
– Не каждое задание заставляет скучать, Мемор, но такое впечатление может у тебя сложиться.
– Я польщена, – только и ответила Мемор с уместным субклекотом почтения. Она тщательно подбирала слова, понимая, что напарники по операции подвергнут их всестороннему изучению. Она собралась было продолжить, как тут влез голос слева.
– Я заинтересована не меньше вашего.
Тон голоса навевал угрозу.
Мемор не без испуга обернулась и очутилась клюв-о-клюв с Камаматхой, Биологом-Стаехозяйкой Совета.
– Надеюсь, – сказала Мемор, – что не разочарую вас.
– О, у меня будет много вопросов, – отрезала Камаматха, которая вообще отличалась немногословностью. Обернулась к Асенат и добавила:
– Но только после вас, дорогуша.
Мемор бы и хотелось сказать что-то еще, как тут раздался громкий писк, последний сигнал к собранию. В рябившем янтарном свете, под мягкую музыку и головокружительные ароматы, собиралась когорта членов Совета. Они входили в роскошную и величественную Высшую Палату наперед установленными дюжинами. В почтительной тишине шествовали они мимо сверкающих алебастровых зданий, громадных ониксовых фигур Строителей, выстроенных вдоль внутренних путей к Цитадели Совета, мимо небольших храмов, где выставлены были статуи звероподобных божеств в древних одеяниях – иногда находились еще желавшие тихо возблагодарить их либо же признаться друг другу в любви у их алтарей, когда для этого наступало время.
Свиту составляли писцы, низкорослые музыканты с инструментами, стражники, массажисты, савант-стюарды, расчетчики, держатели светильников, главным же образом клеветники и подхалимы.
Некоторое время ушло на положенные формальности, затем на рутинные доклады. Каждая партия не преминула распушить собственное шееперение, забрасывая докладчиков заковыристыми вопросами. В Совете насчитывалось три основных фракции – Фермеры, отвечавшие за само средоточие жизни в Чаше, Губернаторы и Ремесленники, интегрировавшие запутанные сети Фермеров в базовую физическую структуру Чаши. Разумеется, над ними стояли Астрономы, обозревавшие происходящее в дальней перспективе. Все три фракции стремились расширить свои полномочия, хотя ни одна не желала, чтобы ее в этом открыто уличили. Надлежало добиться своего исподтишка. Недопустимо стремиться к слишком очевидной цели – так она наверняка окажется недостижима.
В продолжение прений Мемор отмалчивалась.
Далее на повестке дня шли доклады по разным текущим проблемам, но прежде Асенат объявила перерыв на трапезу. Двенадцать в квадрате присутствующих утянулись в пиршественный зал Цитадели для формального принятия пищи, в основном, конечно же, затем, чтобы снюхаться в новых альянсах и склевать сделки. Мемор почти не притрагивалась к еде, поскольку желала обострить голодом свой разум. Когда они вернулись на места, Асенат сделала знак Мемор.
– Пожалуйста, ведите меня в выступлении, – ответила Мемор, подчеркивая соотношение рангов. Она подробно изложила ситуацию с приматами, описала их странное поведение и даже телесные характеристики. Над собранием в воздухе Палаты повисли изображения приматов. Они вращались, чтобы присутствующие могли оценить особые черты пришельцев. В строении гениталий не было ничего исключительного, а вот насчет груза, который переносили приматы на себе, возникли вопросы. Мемор обошла наиболее неприятные, упирая вместо этого на результаты уже проведенных с пленниками исследований. Она продемонстрировала данные, полученные в ходе мозгосканов и нейродопросов, дала оценку интеллектуальных способностей – приматы, без сомнения, всяко уступают Народу, однако кое в чем превосходят остальных Адаптов, чужаков, переселенных и интегрированных в экологию Чаши.