Когда же дым развеялся, как писал классик, Грушницкого на скале уже не было.
Вертолет улетел, унеся, видно, с собой и хулиганистого Деда Мороза.
Турецкий шел по Страстному, глубоко втянув голову в плечи. Ему было ужасно холодно: он был в одном костюме — аэрофлотовскую шинель пришлось отдать таксисту, подкинувшему его из Внукова до Трубной, именно до Трубной, так как таксист там жил и ехал из Внукова домой ужинать. За не совсем уж новую шинель он согласился ехать только «в Центр», а не по адресу. Под словом «Центр» таксист подразумевал свой собственный подъезд, а вовсе не Центральный телеграф, от которого до Пушкинской было бы рукой подать.
От холода Турецкий протрезвел почти мгновенно.
Шум и гам дурацкий, который подняла толпа там, за его спиной, ничуть его внимания не привлекли.
«Козлы и есть козлы, — подумал он. — Как будто вертолета не видали сроду! Хохочут, черти. Не знают, что над ними тень уже сгустилась. Тень страшная, закроет небо целиком. И мертвые, взывая, вопия, восстанут из могил. И антихрист с числом огромным, три шестерки, опустится на мир. А имя антихристу страшное — Меркулов».
— Согреться не желаете? — кто-то тронул Турецкого сзади за плечо.
Он оглянулся: Дед Мороз.
Охота ж дурака ему валять!
Согреться тем не менее хотелось.
— А есть чем согреться?
— Для вас найдем. — Дед Мороз извлек из глубин шубы небольшой пузатый пузырек. — Отведай-ка, детинушка.
Турецкий скептически окинул взглядом пузырек:
— А что здесь пить-то, на двоих? Сто грамм.
— Ну, я-то воздержусь, во-первых. А во-вторых, ты бы, Сашенька, попробовал сначала.
— Да что здесь пробовать, — его уже трясло, и он, совершенно не обратив внимания на то, что Дед Мороз назвал его по имени, свинтил дрожащею рукою пробку пузырька и опрокинул его содержимое разом в рот.
— И все! — презрительно сказал он, но не успел договорить: мир вдруг, несмотря на поздний вечер, расцвел тропическим великолепием: звуков, красок, запахов. Холод исчез. Возраст исчез.
Хотелось петь и действовать. Играючи. Легко. Все стало так доступно. Близко. Зримо. Мило. Радостно. Как в детстве: Новый год.
— О-о-о-о, — только и сказал Турецкий. — Вещь. Куда там цикло-пер-бутан-гликоль с кефиром! Боже мой! Да это же, наверное, наркотик?!
— Да, наркотик, — согласился Дед Мороз. — Наркотик, сам синтезировал, на базе опия, он, кстати, также из бифана, «крокодила», ЛСД и героина. Безумно дорогой, назвал его «финал». Он свойством обладает — один лишь раз попробовать — и все, ты — наркоман! Забыть не сможешь. Только — «дай еще»…
— Еще дай! Дай! Ты слышишь, дай еще!
— Дам. Дам обязательно. Но через пять минут. Тут, к счастью, рядом загорелся Дом Режиссеров, на Тверской. Тебе туда — ты должен там сгореть, ты понимаешь?
— «Исчезнуть», понимаю, — Турецкий только кивнул. — А… — мысль озарила его лицо.
— Ты прав, — довольно улыбнулся Дед Мороз. — Я — Грамов, Алексей. Вы мне писали? Я пришел на встречу.
«…Пятого января, во время пожара, уничтожившего за три часа известный всей Москве Дом Режиссеров, погиб еще один случайно проходящий человек, одетый в аэрофлотовскую форму.
Этот прохожий, безусловно находящийся не в своем уме по причине то ли алкогольного, то ли наркотического опьянения, подошел к оцеплению и, показав паспорт, выписанный на имя Чеснокова Андрея Николаевича, представился следователем по особо важным делам Прокуратуры РФ Ту-редким Александром Борисовичем, после чего потребовал пустить его внутрь кольца оцепления с целью погреться. Майор милиции Маликов Н. И., командовавший оцеплением, пропустил этого прохожего внутрь кольца, утверждая, что он в прохожем действительно опознал А. Б. Турецкого, хорошо знакомого ему по совместной работе в середине восьмидесятых годов и находящегося с 1 января 1993 года в розыске. Маликов Н. И. утверждает, что пропустил А. Б. Турецкого в круг оцепления исключительно с целью погреться, так как тот был, что называется, «легко одет» для января. Одновременно Маликов Н. И. вызвал по рации машину, чтобы та отвезла А. Б. Турецкого «по назначению»…
Однако, совершенно неожиданно для окружающих, А. Б. Турецкий бросился в самое пекло пожара как раз за полсекунды до того, как рухнули перекрытия пятого этажа и, объятые пламенем, стали проваливаться вниз, сминая все на своем пути и засыпав в конце концов бушующим огненным адом все помещения бывшего ресторана Дома Режиссеров, располагавшегося на первом этаже здания.
О спасении невменяемого следователя не могло быть и речи.
Как нам сообщили уже 6 января днем, при разборке завала на месте бывшего ресторана, под балками, в самом центре пепелища были найдены две форменные пуговицы аэрофлотовской формы…» (По материалам «МК»— газета «Московский комсомолец» от 7 января 1993 года.)
3
Очнувшись на другой день утром, Турецкий был потрясен полным отсутствием похмелья и болей.
От вчерашних событий осталось одно воспоминание — огонь, опасность, треск, грохот. И наконец опять большой глоток из пузырька. Потом все стало настолько прекрасно, что он забылся.
А вот теперь, проснувшись, он ощутил себя спросонья свежим, молодым, сильным, абсолютно здоровым человеком, лишенным страхов, тревог и предвзятостей. Дивное чувство!
Проснулся Турецкий от того, что его ударили плеткой.
— Где я? — не понял Турецкий и тут же пожалел об этом.
— Новенький?! — удивился сосед слева и, подскочив к Турецкому, сначала потряс его за плечи, а потом, с короткого взмаха, дал по роже твердо, как молотком, и, насладившись реакцией, гикнул на весь барак: — Новенький!!
Турецкого били все, он не успевал даже закрываться, били одновременно и по очереди, не жалея, от души, пока сквозь толпу не пробился к Турецкому дряхлый старик.
— Бросьте, хлопцы, — сказал старик, — хватит с него.
Старик протянул Турецкому черпак и грязное, драное полотенце:
— Оботрись-ка.
Лицо у Турецкого распухло и налилось, глаза закрывались сами собой. На ощупь он взял тяжелый черпак и тут же бросил.
Черпак был раскален. Старец визгливо заохал, изображая всему бараку, как больно Турецкому.
Турецкий стоял, невыносимо страдая от того, что не может закрыть опухшее лицо обожженными руками.
— Бич! Бич идет! — раздался в бараке смертельно испуганный голос.
Народ рассыпался как горох, давая простор и дорогу.
Бич, здоровенный мужик с отвратной рожей и огромным кнутом в руке, мгновенно заметил Турецкого.
— О-о, новенький?
Толпа боязливо завздыхала: утвердительно и подобострастно, на разные голоса.
— Запрягай! — скомандовал Бич, указывая кнутом на Турецкого.
Тут же трое подхватили Турецкого и потащили вон из барака — запрягать полуразвалившуюся бричку.
Хомут на шею, мундштук в зубы, уздечка, вожжи — все мгновенно. Рядом с ним, Турецкий успел заметить, запрягали еще одного.
Сев в бричку, Бич потянул за одну из вожжей, вывернув Турецкому голову набок, чтобы, наверное, видеть лицо собеседника.
— Ну, — спросил он, — ты хотел начать новую жизнь? Прекрасную, удивительную? — Бич медленно отвел руку с кнутом назад и вытянул им Турецкого поперек спины: — Поше-е-ел!!
Бричка сорвалась как шальная.
Шли рысью.
Когда дорога покатилась под уклон, Турецкий слегка повернулся к соседу:
— Давно здесь?
— Шестой день. С Нового года. Откуда сам-то?
— С Москвы. С Пушкинской площади. С пожара, — мундштук в зубах ужасно мешал разговаривать.
— А я с Калуги. Земляки.
— Пил чего? Перед этим-то.
— «Пил чего»… — передразнил сосед. — Спроси: чего не пил.
— А инженера Грамова знаешь?
— Нет, не знаю. Ты тоже из дурдома?
— Нет, сказал же, с Пушкинской. Я из дурдома убежал.
— Я тоже убегал.
— А где мы, ты не знаешь?
— Не знаю где, но чувствую — попали.
Километрах в пяти от барака, у подножия лесистой сопки, бричка сломалась, отвалилась ось с двумя колесами…
— Сам распрягись и распряги товарища! — скомандовал Турецкому Бич.
— Тебя как звать-то?
— Юркой. Фомин я.
— Турецкий. Александр.
— Тот самый? — удивился Юрка. — Следователь? Книжку я читал — «Ярмарка в Сокольниках»… Я думал, ты не существуешь.
— Как видишь, существую… Ты убегать не пробовал отсюда?
— Да. Пробовал. Вчера пытался. — Юрка сплюнул. — Здесь не разбежишься.
Углы рта обоих были сильно разодраны мундштуками.
— Давай. Стамеска в бричке, молоток. Поехали!
— Чего? Куда? — не понял Турецкий.
— На гору вот — дробить щебенку. Лес валить. Ломать — мешать… Опять не понял? Ну, пейзаж, — он указал рукой на сопку. — А будет — натюрморт, ну, мертвая природа, понимаешь?
— Ты что, художником, что ль, был?
— Да, рисовал! — кивнул Юрка. — Пока не спился. Давай быстрее. Вытянет кнутом. Откуда хочешь начинай, неважно. Главное — старайся.
…Через час Турецкий ткнулся лицом в землю.
— Все. Больше не могу.
— Ты что?! — испуганно присвистнул Юрка. — День только начался.
— Ап! — угрожающе зыкнул Бич под горой.
Солнце нестерпимо палило. Весь склон был усеян народом. Крушили все подряд: деревья, траву, камень — в щепки, в грязь, в щебенку-гравий.
Работа шла…
Ногти сломались. Руки тряслись. С подбородка лил пот тонкой струйкой.
— Я знаю, что я сделаю, когда вырвусь отсюда, — сказал Турецкий.
— Что? — спросил Юрка Фомин.
В глазах Турецкого затуманилось. Явь превратилась в мечту.
Вот он, Турецкий, стоит у входа в особняк, в офис На-вроде. Ест мороженое. На лице его небесное блаженство. Доев, Турецкий бросает бумажку прямо на тротуар.
Заходит. Охранники и секретарь проводят его прямо в кабинет Навроде.
В кабинете за длинным столом сидит не Навроде, а Грамов.
Охранники оставляют их с глазу на глаз.
— Ну, убедились, что «финал» наркотик не из слабых?
— Куда сильнее.
— Да, ломка кошмарная после него. Я говорил, предупреждал, вы помните. А что вы видели во сне, там, на другое утро, в подсознании?