Перед глазами плыли окна— на ослепительно белой, слепящей стене Дома Советов. Оставалось немного, лишь выбрать точку остановки движения, зафиксировав перекрестье прицела там, на стене, или на одном из окон, за бликующими стеклами которых прячутся очаги сопротивления — кому? Да ей, такой неокрепшей демократии-
Простое дело, казалось бы, но старший лейтенант Илья Горячих был в этом деле не мастак. Чинить автомобиль, допустим, — это запросто, разбуди хоть ночью. Но убивать людей за демократию за неокрепшую, Илюша не умел и не учился…
Его учили с детства другому. Мама Таня, папа Володя, дедушка Ваня и бабушка Маруся его учили, что, например, мыть ноги перед сном и чистить зубы ради победы молодой демократии — это хорошо, а отрывать живым жукам лапы (ради победы еще не окрепшей демократии) или кидать камнями в старую больную собаку ради ее укрепления (демократии, а не собаки, конечно) — это совсем не годится…
Сам не заметив как, старший лейтенант И. В. Горячих поднял крест прицельной планки почти до крыши, до уреза огня, бушевавшего во всю силу на верхних этажах. Там, в этом пламени, в клубящейся плазме, выплевываемой из окон вверх черно-красными протуберанцами, людей уже быть не могло.
— Фугасным…
— Заряжай!
— Выстрел!
Легло чуть ниже — на этаж.
«Ну, ничего, — решил Илюша. — Там тоже из живых хрен ночевал…»
…Внизу быстро промелькнули дурацкие коробки Нового Арбата…
— Все! Опоздали! Кассарин мертв! — перекрывая рев винта, Грамов склонился к самому уху Турецкого. — И «Витамина С» не существует больше… Чудных? Уцелел! Почему-то. Летим, летим! — Грамов махнул рукой, адресуясь к пилоту.
— Откуда вы знаете про «Витамин»?! — крикнул Турецкий Грамову в ухо.
— Это была часть меня самого! — крикнул Грамов в ответ.
Чудных едва не умер, взбежав без остановки назад, на самый верх.
И замер вдруг как вкопанный.
Лестница закончилась. Здание закончилось. Перед ним были руины, хаос, фрагмент из фильма ужасов.
Там, где должен был быть Василий Васильевич с «Витамином С», было теперь просто пространство, ограниченное сверху покосившимися плитами перекрытия, а снизу — грудой щебенки и арматуры вперемешку с десятком горящих автопокрышек, провалившихся сверху, сквозь развороченное перекрытие-
Справа, вместо стены и окна, было светло-голубое, до белизны почти, небо с кусочком высотного здания: гостиница «Украина».
Слева, вместо коридора и конференц-зала, было опять-таки небо, но темное, густо-голубое, также с кусочком высотного здания: площадь Восстания…
Полиэтиленовый пакет с водой, который Чудных еле донес, теперь был абсолютно никому не нужен.
— Ну что? — хлопнул его кто-то сзади по плечу: — Ловить здесь нечего!
Чудных оглянулся. Сзади стоял молодой подтянутый парень в какой-то странной форме: со стилизованной свастикой на рукаве.
— Пора смываться, — парень указал вниз, в провал, в глубины. — Что стоишь? — парень потряс Чудных.
Чудных стоял как завороженный.
— Проснись. Очнись… Ну? Пошли-ка с нами! За мной!
Не отвечая, Чудных выпустил из рук пакет с водой и, проследив, как тот полетел сквозь развороченные перекрытия и чмокнулся этажом ниже об горящую покрышку, молча пошел вниз — за человеком со свастикой на рукаве.
Они кружили вокруг «Белого дома», рискуя получить снизу струю крупнокалиберного свинца.
— Чудных не вижу… — Грамов явно нервничал. — Он как сквозь землю провалился. Нет-нет, живой-то он живой…
Время исчезло. Борис Чудных не знал, сколько часов он уже шагал по Нижнему Городу, переходя из одной сети подземных коммуникаций в другую… Где-то около одиннадцати он вместе с этими странными людьми со свастикой на рукавах спустился в бездонные подвалы «Белого дома» и пошел в кромешной тьме по бесконечным бетонным туннелям. Впереди маячил тусклый луч фонаря; его отблески едва освещали черную чавкающую грязь под ногами. Раз пять за эти длинные часы нога Бориса наступала во мраке на что-то мягкое, податливое… В такие моменты он не решался опустить взгляд вниз, успокаивая себя тем, что это, наверное, трупы крыс… Пожалуй, так оно и было, кроме одного случая, когда ему пришлось наступить на что-то мягкое два раза подряд: сначала левой ногой, а затем и правой… «Очень большая крыса», — подумал Борис, стараясь не тревожить свое сознание.
Наконец далеко впереди забрезжила светлая точка явно не электрического происхождения. Выход!
«Господи! — подумал Борис. — Как часто, выбираясь к свету, идешь почти всю жизнь в компании с…»
Даже в мыслях он не решился назвать своих попутчиков их настоящим именем… В его семье, потерявшей троих в последнюю войну, слово «фашист» было настолько кошмарным, запретным, что взрослые, в первую очередь уцелевшие двоюродные дедушки, братья деда, охальники и матерщинники, никогда не произносили это слово вслух: даже название, слово, звук не имело, с их точки зрения, права на существование…
Что сказали бы они, увидев внука, шагающего вместе и в составе? Об этом и подумать было страшно! Но что же сделаешь? Он ничего не соображал, в сущности, когда пошел с ними, за ними. Он в шоке был, он думал лишь о бренности всего. О нелепой гибели Василия Васильевича, когда, казалось бы, жизнь его, их жизнь, только-только и началась. Настоящая…
Светлая точка как-то совсем незаметно превратилась в кружок голубого неба…
Наконец они вышли!
Прямо перед ними плескались воды, видимо, Яузы — цвета кофе с молоком.
— Мы где-то в одном из сливов между Андроньевским и Лефортово, — сказал их старший, сверившись с картой. — Давай, доставай трос с кошкой. Будем вылезать на набережную…
Закинув фал с якорьком на конце на парапет набережной, его попутчики, один за другим, стали выкарабкиваться наверх, упираясь ногами в почти вертикальную гранитную облицовку Яузы.
— Вижу! — воскликнул вдруг Грамов. — На север давай жми!
…Они уже пятый час кружились над Центром, выжигая второй комплект запасных баков с горючим…
— Куда — на север-то? — спросил второй пилот.
— Треугольник: Сокольники — Семеновская — Котельническая… Там еще раз привяжемся, Поточнее. Определимся…
В овальном выходе из слива их оставалось уже только двое — Чудных и командир группы…
— Ты куда теперь: к Курскому или к Электрозаводской? — спросил командир группы Чудных. — Направо или налево?
— А вы сами куда?
— Я — направо.
— А я тогда — налево, — ответил Чудных.
— А если б я сказал налево? — в глазах командира вспыхнул не совсем пустой интерес.
— Ну, я б тогда — направо, — бесхитростно ответил Борис.
— Х-м… — крякнул командир. — А кто ты такой-то, кстати? Документики есть при себе?
— Есть. Вот, пожалуйста… — Чудных достал удостоверение.
— Х-м… — Командир задумался. — Скажи-ка, ты с Ве-денкиным там, у себя, не знаком?
— Нет. Первый раз даже слышу.
— Понятно. А вот тут у тебя написано: «с правом ношения оружия». Оружие есть при тебе?
— Есть.
— Покажи-ка! — Командир требовательно протянул руку.
Чудных нескладно сунул руку себе под мышку и, покопавшись малость, наконец-то извлек из наплечной кобуры свой табельный «Макаров» № 32345679. Протянул его командиру рукояткой вперед, чтобы не испугать.
— Так-так Заряжен? Вижу — заряжен.
Командир, внимательно осмотрев пистолет, снял его с предохранителя и передернул затвор, засылая первый патрон из обоймы в патронник.
— Ну, заснули там, что ли?! — крикнули им сверху.
— Сейчас! — ответил командир. — Тут у нас небольшая заминка!
— Вот, смотри-ка, — командир поманил пальцем Чудных, указывая на вороненый бок пистолета: — Видишь, что тебе дали твои?
— Что? — удивился Чудных, наклоняясь к пистолету.
— Ну, на свету ты и не увидишь. Это в темноте сразу проявится. — Командир отступил на три шага назад, в туннель, поманил к себе пальцем Чудных.
— Что? — шагнул Чудных в темноту…
— Все! — Грамов тряхнул головой. — Нет больше Чудных. Как и следовало ожидать…
— Чуть-чуть не успели. — Навроде качнул головой.
— Чуть-чуть, — саркастически хмыкнул Грамов. — Рок не обманешь. Я же говорил: закон природы…
— А чего ж мы летали, горючее жгли, подвергались?
— Чтоб ночью спать спокойно, Серж… — процедил Грамов сквозь зубы.
… — Ты, что ли, стрелял?
…Ребята со стилизованными свастиками на рукавах помогли своему командиру перелезть через чугунную решетку на асфальт тротуара набережной.
— Ну, — кивнул командир. — Нам — направо, ему — налево. Нам налево — а ему направо… Капризный такой оказался. Вот, пистолет и ксиву мне чекистскую подарил на прощание — на добрую долгую память.
— Что, так и сказал?
— Конечно. Ты разве не слышал?
Сорвав стилизованные свастики с рукавов камуфляжных форм, они разошлись в разные стороны — кто направо, кто налево. А человека четыре пошли прямо, другим путем.
Видимо, к Бауманской.
11
Коля, пятнадцатилетний грамовский внук, довольно бесцеремонно вошел в кабинет деда, едва ли не открыв дверь ногой.,
— Что тебе, Коля? — спросил его Грамов, отрываясь от чтения Библии. — Что ты хочешь?
— Я хочу попросить тебя… вернуть мне отца!
Дед тяжело вздохнул и долго молчал.
— Ты уже взрослый, Коля, и теперь я, пожалуй, могу говорить с тобой откровенно… Твой отец был хороший, изумительный, добрый, умный, мягкий человек — да, это так. Но продолжением всех этих хороших качеств были иные качества. Я знаю, что о покойниках — либо хорошо, либо… — плохо! Он тряпка был, твой папа, не мужик. И в той, и в этой семье было горе. Я мог бы, конечно, еще тогда мог вмешаться, но… Как же тут вмешаешься! Жаль. Его мне просто жаль. И всем его было жаль. Тогда. Теперь. Всегда. Он был без стержня. Понимаешь? Студень. И более скажу, иметь такого отца — так лучше уж, на мой взгляд, не иметь отца вообще! Спокойней это.
— Тебе, я знаю, лучше…
— И тебе тоже лучше. Чаще всего за отцов цепляются из-за финансов. Или даже ради социума, самосознания: «хоть плохонький, а свой». Но это бабам свойственно. А ты не баба. Без отца. Сам. В чем-то это даже лучше. Для тебя. Для становления. Тут, на земле.