Мы вежливо откланялись, а тут вошел еще один Гаврик и тихо сказал Шульцу:
– Дед Мороз из конторы приехал. Сюда вести?
– А давай! И его покормлю, я щедрый. Да он и так с моей ладошки золотые зернышки клюет.
И в дверях мы разминулись с каким-то дядькой, совершенно на Деда Мороза не похожим. У него было вполне неприятное лицо. Такое, что не поймешь – смеется он или злобствует. Да и вообще, при виде нас он отвернулся так, что у него даже что-то в шее хрустнуло.
– Жесть! – сказал Алешка, когда мы отошли от замка Шульца подальше. – Теперь он в наших руках. Мы ему таких сообщений надаем, что он сначала влипнет, а потом сдуется!
– А может, он раньше удерет?
– Никуда он не удерет – денежки-то заперты! – И тут же сменил курс на противоположный: – Что-то, Дим, мы давно с тобой карасиков не таскали. Мама может огорчиться.
Какой заботливый!
– Что нужно? – прямо спросил я.
Алешка на секунду призадумался:
– Знаешь, Дим, надо мне в этого Деда Морозова хорошенько вглядеться.
– Ну и вглядывайся! Караси тут при чем?
– Нужно к озеру вернуться и подождать, когда он выйдет. Ты с ним поговоришь, а я его запомню. Для коллекции.
– И о чем мне с ним разговаривать?
– А все равно. Что-нибудь спроси. Главное, чтобы он не отворачивал свою морду.
– Лицо! – строго поправил я.
Алешка немного подумал и покачал головой, не соглашаясь:
– Все-таки морда. Потом узнаешь.
Мы посидели немного на бревнышке на берегу озера, откуда было хорошо видно и ворота замка, и машину Деда Мороза. Наконец он вышел, и я рванул ему наперерез:
– Вы не скажете, как пройти в библиотеку?
– Я не местный, – буркнул он. И постарался меня обойти.
– А где бабуля? – ляпнул я.
– Я за нее, – встрял Алешка, не сводя зорких глаз с Деда Мороза.
– Вы ненормальные?
– Мы отморозки!
Казалось бы, Деду Морозу отморозки должны быть по вкусу, но он поспешно нырнул в машину и вместе с ней скрылся из глаз.
– Доволен? – спросил я Алешку.
– Не тормози, Дим! Кажется, мы с тобой еще один подвиг совершили. Или два. А ты не знаешь, что такое «контора»?
– Ну, учреждение такое. Там чиновники и бюрократы сидят. А иногда конторой называют всякие органы.
– Печенки-селезенки, например?
– Например, органы внутренних дел.
– Три! – подскочил Алешка. – Три подвига! И все бесплатно. Да еще и позавтракали на халяву.
– Когда папа вернется, – открытым текстом сказал я, потому что кругом никого не было, – он тебя живо от этих словечек отучит.
Алешка остановился и взглянул на меня снизу вверх (а может, наоборот). В его глазах отразилась безмятежная небесная синь.
– Когда папа вернется, Дим, он посмотрит на одного человека и скажет: «Ну что, морда поганая, попался?»
А когда мы остановились возле нашей калитки, он весело добавил:
– Мы теперь, Дим, каждый день будем у Шульца завтракать. Мне его котлета понравилась. С белтком.
– Он тебя пригласил?
– Мы будем ему носить телеграммы и приветы от папы.
– И где мы их возьмем?
– Вот здесь! – Алешка приподнялся на цыпочки и постучал меня пальцем по лбу.
Вроде ничего такого особенного не случилось, но как-то все вдруг изменилось. И мы с Алешкой оказались в самом центре событий. Правда, сами об этом узнали потом, когда все трудности и опасности миновали. И остались в прошлом.
А на вид все шло своим обычным дачным чередом. Мама нас кормила, растила свою картошку. А Лешка вовсю секретничал. Иногда совершенно не вовремя задумывался, что-то бормотал под нос и все чаще работал над своими рисунками. Что-то подправлял, разглядывал, вздыхал и устремлял глаза в небо, припоминая.
А постоянное и постороннее внимание мы все-таки все время чувствовали. Участковый Степаныч вообще повадился чай пить. И расспрашивать, как мы живем.
А тут еще одно чучело нарисовалось. Мы с Алешкой мирно сидели на крылечке, мама поливала картошку, а возле калитки остановился дядька с велосипедом, к раме которого были привязаны доисторические бамбуковые удочки.
– Хозяюшка, – сказал он довольно мирно, – можно вас на минуточку?
Мама вежливо отставила лейку и, шлепая по мокрой земле голыми ногами, подошла к калитке.
О чем они там говорили, мы не расслышали, но дядьку разглядели. Алешке он так понравился, что он его тоже зарисовал.
Дядька был почти весь лысый – только по бокам у него седина висела, – но с бровями. С мохнатыми такими, как большие гусеницы. Когда он говорил, то казалось, что они ползают по его морщинистому лбу. Противный такой в целом. Но мама с ним долго разговаривала и вернулась к своей лейке вся из себя веселая.
– Что за Карабас? – мрачно спросил Алешка.
Я бы с ним не согласился – скорее папа Карло. (Как выяснилось в ближайшем будущем, я не сильно ошибся.)
– И ничего не Карабас, – сказала мама, все еще улыбаясь, – очень милый дяденька. Спрашивал дорогу к озеру.
– Надеюсь, ты ему наврала? – ревниво спросил Алешка.
Он считает всех карасей в озере своей собственностью. И не любит, когда на озеро приходят чужие люди.
– Зачем это я буду врать? – рассердилась мама. – Да еще хорошему человеку. Я вообще никогда не вру.
(Как выяснилось в ближайшем будущем – врет! Да еще так здорово!) И в этот раз, похоже, соврала. Потому что дядька со своими бровями и велосипедом пошел совсем в другую сторону, а не к озеру.
– А вот вы у меня, – разбушевалась мама, – совсем заврались! Куда это вы повадились ходить после завтрака?
Мы врать не стали, ответили честно:
– Мы завтракать повадились. У одного дядьки.
– Вас что, дома не кормят?
Тут Алешку понесло по всему широкому раздолью:
– Что ты, мамуля! Ты нас очень хорошо каждый день кормишь своей овсянкой! Но у него так интересно! У него на столе всякие рыбацкие ножи, всякие мельхиоровые салфетки, всякое крахмальное серебро. И девушка такая, подавальщица, вся из себя, в бумажной короне. Вера или Надя. А может, Галя. И барахло у него – зашибись! А на одной стене картина, как тетя Зина чай пьет со своих пальчиков. Очень художественно – где-то спер, наверное.
– Гжель! – сказала мама.
– Жесть! – поправил ее Алешка.
– Вот что, Алексей, живо взял ведро – и марш за водой!
– Здрасьте! Я и так вчера целую охапку натаскал!
– Это ты охапку лягушек натаскал. Своим Акимычам.
Если спорят двое, достается обычно третьему. Я взял ведра и пошел за водой. А когда вернулся, Алешка спросил:
– Дим, сегодня какое число недели?
– Вторник ниже ртутного столба.
Он засиял:
– Класс! Сегодня идем в цирк.
– Весь вечер на манеже господин Шульц! – подхватил я. И добавил: – Номер исполняется без страховки, публика должна держаться подальше.
– Ага, – согласился Алешка, – а то если он взорвется, то и нас забрызгает.
– Чем это он нас забрызгает? – насторожился я.
Алешка подумал и сказал:
– Растрепанными нервами.
А этот Шульц… Он скоро нашел в Алешке самого близкого друга. И полюбил разговаривать с ним по душам. Видно, больше не с кем, не доверял никому. Даже своей охране. И правильно делал: как можно верить тому, кто охраняет тебя за деньги? А если побольше ему заплатят? Вот то-то же!
Шульц даже часто жаловался Алешке на свою тяжелую жизнь. А может, и врал. Чтобы войти в доверие.
Он, оказывается, всю жизнь завидовал Максиму Галкину. И все старался стать похожим на него. Во всем. Даже замок такой же построил, только поменьше размером.
– Он Галкин, и я Галкин, – жаловался он Алешке. – Он человек не бедный, и я человек богатый. Он остроумный, и я тоже. А вот посмотри: его все знают, и уважают, и аплодируют. А меня никто не любит. Я построил такой же замок, как и он. Ну, немного поменьше – места не хватило. В его замке, наверное, каждый вечер собираются всякие знаменитости и звезды, а у меня, кроме моих Гавриков, никогда никого нет. А ведь мне есть чем похвалиться! Столько редкостей и ценностей собрал – и сижу среди них как дурак со скучной мордой. Справедливо?
Алешка, уплетая «пироженные и морожные», слушал его с сочувствием и вежливо поддакивал, а про себя думал: а за что тебя уважать, такого жулика? За что тебя любить? За то, что обманываешь и грабишь людей? Тот Галкин хоть доставляет людям удовольствие и радость своими выступлениями, а ты – одни неприятности и всякие беды. И никому никогда не сделал никакого добра. Только себе, любимому.
В то же время Алешка щедро делился с ним «добытой информацией». Добывал он ее обычно перед сном, лежа под одеялом. Что он там такое плел, объясню на одном примере.
– Я, Дим, подсказал ему, где наш папа. Но он почему-то не обрадовался.
– И где наш папа?
– На Давнем Востоке! Я ему даже показал. Я говорю: если вот так встать, то перед вами Средиземноморское море, а справа или слева от него Давний Восток.
Или Дальний Восторг. Мне даже немножко жалко стало этого Шульца. И так его никто не любит. Какой уж тут Давний Восток, справа или слева от Средиземноморского моря.
В общем, они почти подружились. Но эта дружба прервалась неожиданным образом…
Мы едва дождались нужного часа, когда Шульц приедет проверять свои награбленные сокровища в холодное подземелье.
Пообщались с обоими Акимычами, угостились парным молочком – как раз пришли из Пеньков женщины на дневную дойку, потрепались с охранником Геной и, завидев на краю поля знакомый внедорожник, залегли в канавке. Словом, заняли лучшие места в партере.
Шульц, поигрывая найденным брелочком, подошел к объекту и ненадолго исчез в его недрах. И очень скоро вылетел из них, как скворец из скворечника. Разве что молча. И помчался, подпрыгивая, к машине.
– Кто это его укусил? – с недоумением спросил дядя Гена.
– Крыса.
– В том краю крысы не водятся, им там жрать нечего.
– Ну, значит, лягушка, – безмятежно предположил Алешка, злорадно глядя, как удаляется в панике, пыля своей фирменной резиной, внедорожник жулика Шульца.