– Хорошо, – ответила, улыбнувшись, Татьяна. Она вернулась в дом, закрыла на засов дверь и, не раздеваясь, легла на кровать поверх покрывала.
Беспокоится мужик, подумала она с теплотой в душе. Давно, ох как давно она не чувствоваа к себе такого внимания и заботы. Она подошла к небольшому зеркалу, висевшему около рукомойника, долго рассматривала свое лицо. Да, есть небольшие морщинки у глаз, а так совсем даже еще ничего.
«Неужели я ему нравлюсь, может, он женат и просто бабник? – думала Татьяна. – А так он очень приятный и чистоплотный мужчина, и ничего, что нерусский. Да, рубашка у него очень чистая и даже накрахмалена, брюки наглажены, значит, все же женат, и жена хорошая, любит его, поди». Вздохнув печально, Татьяна умылась и легла спать.
Утром она проснулась с рассветом и в хорошем настроении. Она оглядела еще раз свой дом и поняла, что пора начинать новую жизнь. Она еще молода и красива, полна энергии и сил. У нее прекрасные ребятишки, которые скоро пойдут в школу… а пока надо чем-то их накормить. Она посмотрела по полкам и обнаружила заботливо рассыпанные по банкам крупы. Манка, рис, перловка, сахар и соль понемногу, но в доме имелись. Через час дети были умыты и накормлены, а еще через полчаса у дома остановилась машина, из которой вышел и энергично поднялся к крыльцу Григорий Ильич, с ним была какая-то молодая девушка.
Татьяна поспешила открыть дверь и встретила их на пороге.
– Доброе утро, Татьяна Сидоровна. Вот познакомьтесь, это Маня, моя помощница по дому. Ну там приготовить и чистоту поддержать в доме холостяка… В общем, я попросил ее пока за детьми вашими приглядеть, если вы не против.
Маня, миниатюрная девушка с раскосыми черными как угли глазами, протянула руку и, улыбнувшись, сказала на несколько ломаном русском языке:
– Меня зовут Маня, я люблю маленьких детей, у меня было много младших братьев и сестер, я присмотрю за вашими. Все хорошо будет.
– Не волнуйтесь, Татьяна, она очень хорошая девушка, китаянка, из ссыльных, уже два года ее знаю. Очень чистоплотная и добрая. Собирайтесь, нас уже ждут на работе. Мы ненадолго.
– Хорошо. Коля, Валя, – вот, эта девушка Маня, она побудет с вами, пока я с дядей съезжу на работу. Слушайтесь ее, не балуйте!
Дети все поняли и подошли к Мане, разглядывая ее. Коля протянул руку и сказал:
– Я Коля, а это моя сестренка Валя, что мы сейчас будем делать?
Маня улыбнулась и ответила:
– Думаю, для начала надо печку растопить, чтобы в доме тепло было, вы поможете?
– Поможем, – дружно ответили дети. Когда Татьяна, накинув телогрейку, выходила к ожидавшему ее Григорию Ильичу, дети уже вовсю занимались с Маней и даже не заметили, что мама ушла.
Через пару часов Татьяна вернулась домой, довольная, если не сказать счастливая. Григорий Ильич привез ее в пекарню, где как раз весь коллектив собрался в комнатке заведующего. Ни с чем не сравнимый аромат свежего хлеба большой пекарни сразу напомнил Татьяне Подмосковье. Она на секунду закрыла глаза, вдыхая его полной грудью.
– Проходите, вот сюда, Татьяна Сидоровна, – пропустил ее перед собой Григорий Ильич. – Вот. Здравствуйте, товарищи. Я обещал вам хорошего мастера – привез. Принимайте – Татьяна Сидоровна Акеева.
– Это та, что ль, Татьяна, с пересыльного пункта? – спросил сухощавый мужчина, как потом узнала Татьяна, он был заведующим пекарни.
– Та самая! – ответил Григорий Ильич, довольно улыбаясь.
– Вот за это спасибо, Григорий Ильич. Пробовали мы ваш хлеб, Татьяна Сидоровна, специально нам привозили две буханки. Добрый хлеб. У нас тут все старательные работники, но опыта хлебопечения ни у кого нет, так что мы будем очень рады принять вас в коллектив. Правда, бабоньки?
Сидевшие по лавкам вдоль стены усталые после ночной смены женщины, в халатах, насквозь пропитанных мукой, согласно закивали. Татьяна смотрела на них и не заметила ожидаемой ею неприязни. Ей приветливо и участливо улыбались.
– Ты не смотри так, не опасайся, здесь все почти ссыльные. Весь поселок, так вот и живем одним миром. Прошлое у каждого свое, а будущее у всех одно, коммунистическое, вот так вот. Правда, бабоньки?
– Ой, правда, правда, Петрович, отпускай ужо домой ночную, в работе с новенькой быстрее познакомимся, – отмахнулась полная женщина, тяжело поднимаясь с лавки.
– А и то верно, Макеевна, все, собрание закончено. А вы, Татьяна Сидоровна, завтра на смену, – глянув на Татьяну, строго сказал Петрович и протянул ей карточки: – Вот на вас и детей, сегодня отоварьте в продмаге, спецодежду получите завтра. – Посмотрев на ладную фигуру Татьяны, добавил: – Подберу, а вот на ноги токо валенки есть…
– Не надо, я ей привезу обувку, – вдруг сказал Григорий Ильич.
Выходившие из комнаты женщины это мимо ушей не пропустили. Теперь ясно, чего это грузин как свечка церковная светится… – сделали они свой женский вывод. И были правы.
– Ну и ладно, до завтра, Татьяна Сидоровна, – попрощался заведующий пекарней.
– До завтра, – ответила Татьяна, улыбнувшись.
– До свидания, товарищ Симношвили.
– До встречи, – пожал ему руку грузин.
Дома было тепло натоплено и накрыто на стол. Горячие картофельные оладьи шкварчали на сковороде и парили на тарелке, около которой с нетерпением дежурили дети.
– Подождите, сейчас остынут, – с улыбкой, наблюдая за ними, говорила Маня.
– Они так вкусно пахнут, – шептала Валюшка.
Увидев вошедшую Татьяну, дети кинулись ей навстречу, наперебой рассказывая, сколько добрых дел они сделали вместе с Манечкой.
– Мама, а можно Манечка с нами будет жить? – спросил Коля.
Вошедший следом Григорий Ильич услышал этот вопрос.
– А как же я без Манечки?
– А и вы с нами оставайтесь, – ответила Валя, глядя на маму своими огромными на миниатюрном личике, невинными глазами. Татьяна отчего-то смутилась и густо покраснела.
– А я не против, если ваша мама согласится, – очень серьезно ответил Григорий Ильич и сел на табурет у входной двери.
Наступила пауза. Все замолчали. Дети смотрели на свою маму. Маня, потупив глаза, продолжала жарить на сковородке оладьи. Григорий Ильич, как-то по-детски, беззащитно улыбаясь, смотрел на Татьяну.
– Что ж, я не против, – ответила Татьяна, и все рассмеялись, как будто радостная весть вдруг пришла в их дом.
Григорий Ильич встал и подошел к Татьяне. Его не смущало, что рядом были дети, что была Маня.
– Таня, я тебя очень люблю. С первого взгляда и на всю жизнь, я знаю. Будь моей женой.
Вновь тягучая тишина наступила в комнате. Татьяна посмотрела на затихших детей. Посмотрела прямо в глаза Григорию Ильичу и ответила:
– Вы тоже мне нравитесь, Григорий Ильич. Оставайтесь, будьте отцом моим детям и хозяином в доме, а там посмотрим, как жизнь пойдет.
– Мама, а можно мы Григория Ильича папой называть будем? – с трудом выговорив его имя и отчество, спросил Коля.
– Не только можно, но и нужно. У всех детей должна быть мама и обязательно папа, правильно? – улыбаясь, сказал Григорий Ильич. Он и впрямь в этот момент как будто светился от счастья.
– Правильно! – закричали дети.
Татьяна стояла и смахивала набегавшие слезы. Все случилось так неожиданно и быстро, но она почему-то, где-то внутри себя, сердцем, понимала, что так оно и должно было быть, именно так, и никак иначе. Она будет счастлива с этим человеком и спокойна за себя и детей.
Григорий Ильич взял ее руку и положил на ладонь небольшое золотое колечко с красным камешком:
– Это мамино, мамы моей кольцо. Она умерла. Прими в знак моей любви. У нас в Грузии так принято.
Слезы градом покатились из глаз Татьяны. Григорий Ильич обнял ее и привлек к себе.
– Все будет у нас хорошо! Слышишь, лучше всех! Я люблю тебя, Танечка! – шептал он ей, вытирая слезы.
Они стояли все вместе, обнявшись, и им в этом доме было хорошо и легко.
– Все за стол, оладьи остывают, – тихо сказала Маня, и этими словами было сказано все, потому что оладьи действительно остывали, а холодными картофельные оладьи не едят. Как будто ничего особенного не произошло, как будто только что, сейчас, не родилась семья, не родилось счастье, все дружно сели за стол. Оладьи из картошки с того момента стали любимым блюдом в этом доме.
Григорий Ильич в свои сорок лет выглядел на десяток лет моложе, если бы природа не лишила его к этим годам большей части шевелюры. Но он своей лысины не стеснялся, а, поглаживая ее, часто шутил:
– Хоть некоторыми местами я просто блестяще выгляжу!
Прекрасный организатор, знающий свою работу, он имел высокий и вполне заслуженный своими делами авторитет. Наладить снабжение северного района всем необходимым для жизни людей и строительства целого комплекса горных предприятий в это тяжелое послевоенное время было очень сложно. Но он с этим справлялся, однако дома его не было по несколько суток. Он приехал в этот район вместе с первой группой инженеров-строителей, они были откомандированы сюда из Норильска. Именно на их плечи возлагалось все строительство в этом богатом золотом районе. Страна, поднимающаяся на ноги после войны, нуждалась в золоте, а оно было и рассыпное, в реках и многочисленных ручьях, и в недрах. Для добычи требовалось и электричество, и рудники, и драги, и люди, которых надо было кормить и одевать… а им где-то надо было жить, растить детей, и еще тысячи чего нужно было в этой таежной глухомани, чтобы задание партии и правительства было выполнено. То, что творилось в лагерях зимами, – а лагерей наспех понастроить и забить их врагами народа и военнопленными японцами органы НКВД успели, – страшно было представить даже ему. Заключенные на лесоповале умирали десятками, особенно японцы, вообще не приспособленные ни к холодам, ни к лагерной баланде, которую и пищей-то назвать можно было с большим трудом. Кладбище лагерное росло, а план лесозаготовок не выполнялся. Весь лес шел на дрова в топки электростанции – району все больше и больше нужно было электроэнергии. Будет энергия – будет и золото.