твом в ухе.
Я так опешил, растерялся, что даже не знал, как реагировать. Меня будто кипятком окатили с головы до ног. Но виду показывать я не стал и поехал к себе в штаб.
Как позже оказалось, В. Путин хотел со мной переговорить. Нужда в моем мнении по ситуации в регионе возникла еще во время разговора в библиотечном зале. Владимир Владимирович окинул взглядом «круглый стол», не увидев меня, подозвал своего помощника и что-то шепнул ему на ухо. Стали искать меня, но не нашли. Звонить и вызывать не стали — слишком жесткой была программа пребывания Президента РФ на Дону. Он улетел, мы так и не пообщались.
Я узнал о желании Владимира Владимировича поговорить со мной в тот же день, но было поздно что-то исправлять. Поэтому опять разволновался, но теперь уже из-за чувства собственной вины. Понял, что погорячился, не настоял. «Ну недосмотрели люди из ближайшего окружения Президента, ответственные за протокол, — думал я, — бывает. Их тоже понять можно. Не исключено, что работают недавно, опыта не нажили, а я вспыхнул, обиделся, как студент-первокурсник. Не к лицу это человеку моего положения. А он, оказывается, хотел встретиться, потолковать и об обстановке в регионе, и о наших военных делах. А я его подвел…»
Второй случай, который меня покоробил, произошел в Адлере, в аэропорту. Я прилетел чуть раньше Владимира Путина, чтобы встретить Верховного главнокомандующего, но охрана опять меня не пропустила.
— Но я же не посторонний, я генерал Трошев, командующий войсками военного округа. Я там должен быть!
Молодой парень в черном костюме, с пистолетом и наушником был неумолим: дескать, ничего не знаю, вас в списках нет, отойдите отсюда. Мои просьбы сообщить по рации старшему охраннику ни к чему не привели. Правда, чуть позже он сказал:
— Вы извините, товарищ генерал, но у меня служба. А за людей, которые создают вот такие унизительные проблемы для вас, мне очень стыдно, — и опустил глаза.
Я молча пожал ему руку.
В общем, я простоял вместе с водителями служебных машин на обочине аэродрома. Они с сочувствием посматривали на меня (от чего мне было еще обиднее), а я — в сторону самолета Президента РФ. Там Владимир Владимирович здоровался и разговаривал с полпредом В. Казанцевым, с губернатором А. Ткачевым, с мэром города и еще множеством чиновников различного уровня. А про меня никто не вспомнил и не заступился, не протащил сквозь охрану. В тот день круг моего общения составили шоферы служебных легковушек. Хорошие ребята эти водители: анекдоты рассказывали, успокоили меня очень тактично, даже развеселили. Но все равно в Ростов я улетел с неприятным осадком в душе. С Верховным тогда я так и не встретился, хотя Устав обязывает, да еще самолет керосин спалил зазря.
Для непосвященного читателя вынужден оговориться, что все эти страсти-мордасти с охраной и тоннами топлива для перелета — не личные амбиции Трошева, не желание покрутиться на глазах у лидера страны и засвидетельствовать свое почтение, не жажда потренировать позвоночник в прогибах перед начальством. Речь идет о том, что мне как командующему по Уставу положено (!) встречать Верховного главнокомандующего на территории вверенного мне военного округа. Служебная обязанность у меня такая. И если я ее не выполняю, то меня должны наказать. Это во-первых. А во-вторых, мне как военачальнику, который нес прямую ответственность за то, что происходило в Чечне и вокруг нее, который руководил воюющими войсками (а кроме того еще и участвующими в ликвидации последствий бесконечных стихийных бедствий на юге страны) всегда (!) есть о чем доложить Президенту — Верховному главнокомандующему. Причем поводы для разговора и проблемы, решение которых нужно докладывать и согласовывать с первым лицом государства, как правило, более серьезны и актуальны, чем у многих гражданских чиновников, зафиксированных в протоколах президентских встреч.
И пусть не обижаются на меня, к примеру, те же мэры городов, но (ей-богу!) неужели их проблемы важнее тех проблем, которые решали в тот момент военные?! Я понимаю: другое дело, когда нет войны, когда все спокойно в регионе, когда армия занимается плановой боевой подготовкой, озабочена лишь строительством строевых плацев и подготовкой к парадам… Но ведь война шла! Пусть не широкомасштабная, специфическая, но она же шла — рвались мины, гибли люди… И в такой обстановке Президент страны прилетает в неспокойный регион, его встречает мэр маленького благополучного курортного городка, а командующего воюющими войсками держат за забором из плечистых охранников на расстоянии пушечного выстрела от Верховного главнокомандующего! Парадокс. Уму непостижимо. Такие несуразицы даже далекому от политики и армии человеку очевидны.
К слову, всегда (!), как только я, презрев протоколы, правдами и неправдами прорывался к В. Путину, у него находился повод со мной побеседовать.
— Геннадий Николаевич, нам с вами нужно переговорить, — пожав руку, говорил Владимир Владимирович.
Я кивал головой, пристраивался к свите и ждал своей очереди.
А однажды (это было именно тогда, когда губернатор Краснодарского края Александр Ткачев пробил брешь для меня в толще охраны) Президент, увидев меня на аэродроме и поздоровавшись, сразу отвел в сторону, и мы стали обсуждать ряд актуальных вопросов. А вся большая группа сопровождавших и встречавших его лиц терпеливо топталась у самолета в ожидании конца нашего разговора тет-а-тет.
Оказывается, нужен был я В. Путину в тот момент. Причем срочно. А меня не хотели пропускать!
Высказывая все эти претензии к протоколу, я не называю конкретные фамилии не потому, что боюсь кого-то обидеть, навлечь на того или иного чиновника гнев начальства и тем самым, возможно, спровоцировать ссору с сотрудниками администрации Президента РФ. Я действительно не знаю механизма составления протокола и тех, кто за это отвечает. Я в самом деле не понимаю, почему один человек (вроде бы ответственный за протокол) звонил мне и вызывал на встречу с Путиным, а другой (тоже вроде бы ответственный) мою фамилию в какие-то списки не вносил, и я оказывался за бортом — летел за сотни километров в другой город, чтобы послушать, как шоферы анекдоты травят.
Я знаком со многими людьми из ближайшего окружения Президента. Все они по отношению ко мне проявляли явное уважение и даже дружелюбие. Не было случая, чтобы, увидев меня, не подошли поздороваться, поинтересоваться служебными и личными проблемами. Да так оно и должно быть всегда. Общее дело делаем…
Свои претензии по поводу описанных выше протокольных заморочек я никому до поры до времени не высказывал. Но не могу не вспомнить разговор с одним из заместителей главы администрации Президента:
— Понимаете, — сказал я ему, — все эти «мелочи», если они накладываются одна на другую, формируют настроение, настрой и даже отношение. Вот при Борисе Николаевиче Ельцине, например, командующие войсками округов ко всем государственным праздникам получали поздравительные открытки за его подписью. Как говорится, мелочь, а приятно. Теперь нас Верховный не поздравляет. Я далек от мысли, что раз открытку не послал, значит, мы ему не нравимся. Но в совокупности с другими деталями взаимоотношений это невольно наводит на мысль: может, что-то не в порядке?..
Он, в принципе, со мной согласился. И со временем открытки от Верховного главнокомандующего я стал получать. Видимо, он до Президента довел наш разговор (а может даже не до него, а до того чиновника, которому самому положено было это делать, без напоминаний и подсказок).
Чтобы взыскательный читатель не фыркнул: дескать, Трошев из-за открытки обиделся, я упомяну здесь еще один момент, чтобы четче просматривался общий фон, на котором рождались мысли о «мелочах».
Однажды возвращаюсь поздно ночью домой из командировки. Лариса (супруга) спрашивает:
— Обращение Путина слышал?
— Какое обращение? Я только что с аэродрома.
Она мне стала объяснять. К тому же телевизор включила, когда сюжет заканчивался. Многие детали упущены. В общем, я понял, что было обращение Президента к народу по одной из важных проблем. Ладно, думаю, завтра все выясню из утренних теленовостей.
На следующий день сразу косяком пошли созвоны с Генштабом и Минобороны по разным служебным вопросам. Пока разговаривал, в приемной народу набилось, как сельди в бочке — нужно срочно решать массу проблем. Короче говоря, одним глазом косился на телеэкран, другим — в бумаги, одним ухом слушал телекомментаторов, другим — посетителей. В общем, опять не уловил многих нюансов обращения. Только к вечеру, получив газеты, стал разбираться в сути проблем, поднятых Президентом, и то в изложении журналистов…
Подобных примеров «связи» командующего с лидером страны — множество. И это при том, что среди публики, перед которой выступал Президент, — масса людей, которые запросто могли бы узнать мнение В. В. Путина и в телевизионном варианте. Ничего бы не потеряли. А вот я потерял. Не узнал многие нюансы и акценты.
На эту тему я высказался однажды в беседе с Президентом.
— Владимир Владимирович, — говорю, — там иной раз в зале перед вами сидят бизнесмены средней руки, чуть ли не фермеры (пусть они не обижаются, при всей важности их работы), но нет людей, напрямую обязанных вас слышать, видеть вживую, а то и в обсуждении вопросов участвовать. Ведь мы, командующие (нас шесть человек всего!) — в значительной степени олицетворение федеральной власти на местах. Конечно, мы не единственные в регионах, но тем не менее. А нас напрочь перестали звать в Москву… Командующие не просятся на каждое совещание к вам в Кремль — у них такой возможности-то нет. Однако на знаковые мероприятия, проводимые Президентом, командующих стоило бы приглашать. А то мы порой, как шпионы, газеты анализируем и выслушиваем как минимум трех телекомментаторов с разных каналов, чтобы вывести среднее арифметическое и максимально приблизиться к истине: что, как, зачем и кому вы говорили…
Президент со мной согласился.
Вообще же хочу заметить, что Владимир Владимирович умеет слушать и слышать. Не помню случая, чтобы он кого-нибудь грубо обрывал, мешал сделать доклад или высказаться по сути вопроса. Я уже упоминал об этом качестве, когда рассказывал о совещании в Махачкале летом 1998 года. Позже, в Ростове-на-Дону, в штабе округа, мы с генералом Казанцевым докладывали ему свои варианты решений по «чеченской теме». Он только один раз перебил, сделав это очень тактично. Попросил прощения, что перебивает, но задал такой вопрос, ответ на который требовался немедленно и мог изменить всю логику доклада и, соответственно, выводы.