– Промежуточная!
И пламя начало просто реветь на низких частотах.
– Полная!
Рев двигателя сменился на высокочастотный звук, в этот момент от ракеты отделились все провода и шланги.
– Есть восемь! – прокричал следивший за каким-то прибором фон Браун. В этот момент раздался громкий одиночный хлопок, пламя сорвалось, ракету укрыло белым облаком пара, затем последовал довольно сильный взрыв, и вся площадка оказалась забрызгана ярко-зеленой краской.
– Что это было? – задала вопрос Карин.
– Кислород полностью не выработался, не хватило топлива. Но испытания прошли успешно. Герр гауптман, вы же видели, что тягу в восемь тонн мы получили?
– Видел.
– Вот так и доложите рейхсмаршалу! – бригадефюрер выбросил руку в партийном приветствии, и Вольфгангу пришлось приложить руку к виску. Вальтер Дорнбергер быстрым шагом вышел из бункера и направился к взорвавшейся ракете.
С этой секунды ранее почти не разговаривавший с Вольфгангом фон Браун заговорил, нажимая на эмоции и объясняя природу взрыва, что на высоте, где нет кислорода и нет горящих корней травы и деревьев, никакого взрыва не будет, что они движутся вперед и впервые получили предварительно рассчитанную треть тяги. И в строго определенное время. Было видно, что он очень переживает за случившееся. Эффект присутствия сказался. Больше всего он опасался, что опять прекратят финансирование и работа встанет. А это зависело целиком и полностью от доклада рейхсмаршалу.
Геринг, естественно, финансирование опять снял. И испытания второй ракеты перенесли на два месяца, затем еще на два. Лишь в апреле сорок второго Дорнбергер доложился об окончании расследования и об изменениях, внесенных в конструкцию. Берлин дал добро на проведение вторых испытаний. И вновь неудача! Отсечь топливо и окислитель не удалось, двигатель вышел на восемьдесят два процента тяги, и ракета ушла со стола. Сильно рыскала по курсу и тангажу, вошла в облачность, и через некоторое время вывалилась оттуда, объятая пламенем. Но в следующий раз снять финансирование не получилось: Гиммлер доложил Гитлеру об успехах своих сотрудников, и что Геринг постоянно их зажимает, мешает довести дело до успеха. И, получив личное благословение фюрера, которому доложили о начале поточного производства ракет V.2 на заводе в Пенемюнде и показали фильм об огневых испытаниях двигателя, успешных, естественно, получили добро на проведение серии испытаний.
Третьего октября ракета полетела и через двести девяносто шесть секунд целой упала в море. Дальность составила сто девяносто километров. Инженерам фон Брауна и компании «Сименс» удалось устранить проблемы начального этапа полета. Впервые в мире был успешно преодолен звуковой барьер и установлен новый рекорд высоты для летательного аппарата. Карин отправила в Центр подробный отчет об испытаниях. Для этого ей пришлось слетать в Стокгольм.
К этому времени Вольфганг обучился в Грисхайме управлять Ме-323, принял эскадрилью в шесть таких машин и подготовил для них восемь экипажей. Основной работой для них стала доставка из Касселя готовых изделий V.1 для проведения испытаний. У Фау-1 капризничал автопилот, и приходилось производить множество пусков, чтобы довести машину до ума. Обеспечивал пуски штаффель бомбардировщиков Не.111, базировавший в Узедоммере и входивший в III/KG 3. Одновременно с этими пусками испытывались легкие и тяжелые парогазовые катапульты Вальтера, работавшие на перекиси водорода и марганцовке. Судя по интенсивности работ в этом направлении, готовился массированный удар по территории Великобритании.
Но больше всего лето-осень сорок второго года запомнились практически полным отсутствием связи с Центром. Ни одного задания оттуда не поступало. Его запросы и доклады оставались без ответа. В начале лета поступило одно распоряжение: дать морально-политическую оценку ситуации в Германии. После получения этой «портянки» Центр глубокомысленно замолчал, «приветов» от матери в виде двухбуквенного кода и поздравлений с днем рождения вновь не пришло, три просьбы разрешить отход остались без ответа.
У Карин началась полоса неприятностей на работе: дома вместе с отцом они разработали достаточно эффективный способ разделения газообразного урана с помощью быстровращающихся сеток из тонколистного никеля, эдакий прообраз будущей газовой центрифуги, но передавать ее нацистам смысла никакого не имело. Непосредственный руководитель работ профессор Ган химически выделил уран-Z и, естественно, считал свой способ основным. Карин спорить с ним не стала и о другом способе просто промолчала. Отто Ган решил сделать из нее новую Мейтнер и даже иногда ее называл Лиззи. Вместе со Штрассманом они пытались повторить в массовом количестве свои опыты с огромной массой металла. Карин занималась получением пяти– и шестифтористого урана, которые передавала Штрассману для дальнейшей работы. Несмотря на то что ни Ган, ни Штрассман не были нацистами, но и к коммунизму они относились не слишком хорошо, и отец, давно знавший обоих, отмел предложение Карин попробовать поговорить с ними. Оба физика готовили бомбу для Адольфа и останавливать свою работу не собирались. Еще один куратор, профессор Гартег, был настоящим наци, и он подключил каналы финансирования к этим работам.
Посмотрев на дела Дорнбергера и фон Брауна, Карин оказалась внутренне не готова продолжать работу в институте, ведь рано или поздно это принесет смертельные плоды. Это настроение долго скрывать не получилось. В середине лета ее непосредственный начальник вызвал ее на разговор, когда обнаружил небрежность в переданных ему образцах UF6.
– Судя по тому, что вы мне передали, процесс ректификации вы прервали раньше времени. Образцы практически испорчены. Чем вы можете объяснить такую невнимательность?
– Выключился свет, и была объявлена воздушная тревога, господин профессор.
– Вы прекрасно знаете, что никто город не бомбит, и эти тревоги – абсолютно безопасны. Мне кажется, что это был лишь повод не исполнить до конца эту работу. Я замечаю, что последнее время вы стали халатнее относиться к нашей работе. Вы что, не понимаете всю важность этих работ?
– Я прекрасно понимаю, для чего это делается, господин профессор, и все чаще меня посещает мысль, что кончится это совершенно плохо.
– Гораздо худшее может произойти тогда, когда наши противники доберутся до этих секретов. Германия – это колыбель цивилизации, мы не можем допустить, чтобы нас уничтожили.
– Для этого мы должны уничтожить других?
– Я этого не говорил. Мне не нравится, дорогая Карин, ваше отношение к работе последнее время.
Отто фон Зюдов, отец Карин, устроил ей выволочку за этот разговор с профессором Ганом.
– Ты не имела права так поступать! Ты – коммунист, и тебя партия послала на эту работу.
– Папа! У них получается разделить уран химически. Медленно, но работа идет. Через три года такими темпами они соберут две-три критические массы. К концу сорок четвертого у Адольфа будет бомба, и он ее применит.
– У них не хватит денег для этого.
– Они используют рабов, на рудниках в Чехии работают военнопленные. Мы достаточно знаем для того, чтобы начать эти работы в другом месте. Почему нас не отзывают отсюда? Для чего мы передаем свои сообщения?
Карин была близка к истерике, но Центр на связь не выходит, немцы рвутся к Волге и на Кавказ, форсировали Дон и подходят к Сталинграду. Геббельс захлебывается от восторгов. А связи нет. Самостоятельный отход невозможен.
Отто позвонил Вольфгангу и попросил его подъехать. Несмотря на занятость, пришлось выкраивать время и нестись во весь опор в Элден, так как тесть произнес фразу тревоги и срочного сбора. Карин заперлась в комнате наверху и не знала о том, что отец вызвал фон Вольфи. Отто в нескольких словах обрисовал ситуацию.
– Я не удивлюсь, если Ган заявит на нее в гестапо, и в этом случае даже Геринг не поможет. Сам понимаешь, пацифизм сейчас не в моде. Но доля истины в ее словах есть. Она действительно не хочет делать бомбу для Гитлера. Надо что-то предпринимать.
– Самый простой способ – обратиться к Эмми Геринг и сказать о сложностях, но валить не на пацифизм, а на опасность для будущих детей. Ведь насколько я понимаю, работа с таким количеством урана далеко не безопасна, и некоторые признаки того, что Карин не совсем здорова, уже появились, еще когда она заканчивала диплом.
– Да, она говорила, что пару раз не совсем корректно были упакованы образцы, присланные из Гамбурга. Там кто-то, видимо, придерживается таких же взглядов, что и она, и не хочет, чтобы бомба родилась в нацистской Германии. К сожалению, вычислить, кто это, у меня не получается. Но все признаки научного саботажа присутствуют. Поэтому Ган и обратил внимание на ее ошибки.
Поднялись наверх, Вольфганг постучался в дверь детской – комнаты, где проживала Карин с давних времен, и которая числилась ее маленькой крепостью.
– Папа, я не хочу разговаривать. Я все понимаю, что нарушила дисциплину, но разговаривать на эту тему больше не хочу.
– Это не папа, это я! – ответил Вольфганг. Через несколько секунд дверь открылась, и он увидел заплаканное лицо супруги.
– Вольфи, я больше не могу! Понимаешь, у них получается! И пришла еще партия металла из Моравии. Я посчитала: такими темпами они получат ее уже в сорок четвертом. Надо что-то делать! Я больше не хочу и не могу этим заниматься!
– У нас нет права принимать самостоятельные решения. Готовь сообщение в Центр, и в ближайшее время отправим его вместе с моим. На третье октября назначены очередные испытания, и Браун говорит, что все должно пройти штатно. Все по отдельности у него сработало. Остается невыясненным только один момент: как поведет себя система целиком.
– Они же молчат!
– Там бои, Карин, идут бои за Сталинград, и они его не сдают. Второй месяц.
– Deutscher Rundfunk передало, что вермахт подошел к Волге.
– Вот именно, и в этот момент я не могу написать в Центр, что у члена моей группы сдали нервы и он не может исполнять свои обязанности. Позвони Эмми и через нее выбей себе отпуск, который ты проведешь в Швеции. Так, чтобы наши отчеты попали в Центр в письменном виде, а не по рации. Вытри слезы, успокойся и звони Эмми. Жалуйся на здоровье, говори, что хочешь ребенка и поэтому нуждаешься в обследовании в Стокгольме. И проверь все на случай, если Ган все-таки сообщит об этом разговоре в гестапо.