Поэтому ты приходишь ко мне?
Чтобы спросить, почему я до сих пор живу.
Ты идешь, устремив вперед глаза, а в них заметны красные прожилки, словно кто-то чем-то острым одну за другой провел алые линии. Ты идешь быстрыми шагами в сторону освещенного реанимационного отделения.
Онни,
Когда я увижу тебя, то скажу тебе только одно. Если ты позволишь мне.
Если только позволишь мне.
Одновременно гаснут фонари, освещавшие дорогу между зданием ритуальных услуг, реанимационным отделением, корпусами отделений и главным входом на территорию больницы. Ты идешь с поднятой головой по белой прямой линии, проведенной посередине дороги. Холодные капли дождя падают тебе на макушку, на асфальт, куда ступают твои ноги в кроссовках, и растекаются.
Не умирай.
Только не умирай.
Глава 6Туда, где цвели цветы
Я пошла следом за этим мальчуганом.
Шагал он быстро, а я старая, и где уж мне было угнаться за ним, таким шустрым. Хоть бы голову повернул немного в сторону, я б профиль его увидела, так нет, он не смотрел по сторонам, смотрел только вперед.
Где сейчас найдешь ученика средней школы, чтоб так коротко стриг волосы? Я знаю, как выглядит твоя круглая голова, это точно был ты. Школьная форма, что досталась тебе от второго старшего брата, долго была великовата и оказалась впору, только когда ты перешел в третий класс. Утром ты с портфелем в руках уходил через ворота, а я смотрела тебе вслед и любовалась: до чего же аккуратно, чистенько ты был одет. Но этот мальчуган оставил где-то портфель и шел себе налегке. Белая рубашка с короткими рукавами, из них торчат худенькие ручки. Это был ты, без всяких сомнений. Узкие плечи, длинноватая талия, а походка – шея вперед наклонена, ну прям как у лося. Говорю же, это был ты.
Может, ты пришел, чтоб мать увидела тебя хотя бы мельком, а я, старая, взяла и упустила тебя. Целый час бродила по рынку, между рядами, прилавками, но так и не нашла тебя. Колени разболелись, голова закружилась, и где стояла, там и села. Но как подумала, что на беду меня такую увидят соседи, так поднялась, цепляясь за землю, хоть голова еще кругом кружилась. Когда шла за тобой до самого рынка, и не думала, что так далеко будет, а как двинулась обратно, в горле все пересохло. Из дома-то я вышла без единой монетки в кармане, вот и хотела зайти в какой-нибудь магазинчик и попросить стакан холодной воды. Но страшно стало, вдруг примут за нищенку, обругают, вот и поковыляла дальше, держась за стену, если она попадалась на пути. А мимо строительной площадки, где пыль стояла столбом, пробралась, кашляя и плотно закрыв рот. Когда шла за тобой, почему-то не заметила, что рядом кипит такая шумная стройка. Не знала, что так безжалостно разбивают, разламывают старую дорогу.
Прошлым летом из-за сильных дождей дорога перед нашим домом вся пришла в негодность, на каждом шагу рытвины. В них то и дело застревали ноги ребятишек, что бегают по улице, а если колесо коляски попадало в какую щель, так и не вытащить, а в коляске ребенок, очень опасно. Наконец, из города прибыли люди и положили новый асфальт. В начале сентября стоят жаркие дни, вот уж они намучались. В тележку набирали кипящий асфальт, высыпали и трамбовали, чтобы ровненько лег.
В тот вечер, когда уехали работяги, я вышла посмотреть на новую дорогу. Там веревки развесили, чтоб не ходили по мокрому асфальту, так я потихоньку прошлась по краешку. Снизу поднималось тепло. Оно дошло до щиколоток, голеней, постоянно ноющих колен, и так оно, это тепло, хорошо прогревало, аж до самых костей. На следующее утро убрали веревки, видимо, просох асфальт, ну я осторожно и прошагала по серединке. Оказалось, там еще теплее, чем на краешке дороги. Поэтому и в обед, и под вечер, и на следующее утро я там прохаживалась. Приехавший из Сеула твой старший брат удивился и спросил:
– Мама, зачем вы ходите по горячему асфальту, когда жарко даже просто сидеть в доме?
– Видишь ли, сынок, телу моему холодно, вот и хожу. Знал бы ты, как там тепло. Мышцам и костям моим тепло.
– Мама, в последнее время вы немного странно себя ведете.
Твой старший брат покачал головой. Вот уж несколько лет, как он при удобном случае предлагает вместе жить.
– Что-то изменилось в вас, мама.
Ровно три дня держался горячий воздух над асфальтом и, наконец, остыл. Вроде и не такое уж досадное дело, но только напала на меня грусть. Вот и сегодня, после обеда, встала на дорогу и ждала, долго ждала. Пусть она остыла, но, может, осталось внутри нее еще хоть чуточку тепла. И потом, вот так постоишь, и, может, ты пройдешь мимо, как в прошлый раз.
Вот только не знаю, почему в тот день я ни разу не окликнула тебя по имени. Не знаю, почему шла за тобой молча, словно губы мои слиплись, шла и только дышала тяжело. В следующий раз, когда я позову тебя, ты сразу обернись. Можешь ничего не говорить, только просто обернись.
Нет.
Я знаю, этого не может быть.
Не может быть, что я своими руками закопала тебя. Что с тебя сняли голубые спортивные брюки и куртку и одели в белую рубашку и черные брюки. Что тебе аккуратно повязали кожаный ремень, одели на твои ноги серые носки. Что тебя положили в гроб из фанеры, погрузили в уборочную машину, и я села на переднее сиденье, чтобы охранять тебя. Что я не знала, куда мы едем, и лишь смотрела, не спуская глаз, назад, где ехал ты.
Помню, как на светлом песчаном холме несколько сот людей в черных одеждах шли за теми, кто нес гробы, и были они похожи на муравьев, ползущих друг за другом со своей ношей. Словно в тумане помню и твоих старших братьев, плачущих с плотно сжатыми губами. Твой отец, когда еще был жив, рассказывал, что я не плакала, как все, а только срывала траву, что росла у края газона, и глотала ее. Проглотив, присаживалась на корточки, чтобы стошнило, затем снова срывала пучок травы, жевала и глотала, чтобы снова стошнило. Но я ничего не помню. Хорошо помню лишь то, что происходило до прихода на могилу. Перед тем, как закрыли крышку гроба, я в последний раз смотрела на твое лицо, и было оно таким худым, таким бледным. Тогда я впервые заметила, что твоя кожа такая белая.
Потом твой второй брат сказал, что лицо так побелело, потому что после того, как в тебя попала пуля, из тебя вытекло слишком много крови. Потому и гроб оказался легким. И каким бы маленьким ты ни был, гроб не мог быть таким легким. И говоря это, сверкнул глазами, налитыми кровью.
– Я отомщу за убитого брата!
Как же я испугалась! И так ему ответила:
– Что ты такое говоришь, сынок? Как ты собираешься отомстить за брата, когда убило его государство? Если и с тобой что случится, тогда и я следом помру.
После этого прошло тридцать лет, и когда в день поминовения тебя и твоего отца я смотрю, как он тихо стоит, сжав губы, как-то неспокойно на душе делается. Ты погиб не по его вине, но почему он поседел раньше всех своих друзей, почему так рано согнулись его плечи? Как подумаю, что он до сих пор кому-то хочет отомстить, так душа опускается.
А вот твой первый старший брат, тот в Сеуле живет среди образованных людей, и все хорошо у него. Навещает меня вместе с женой два раза в месяц, иногда и один без ее ведома приезжает на денек, и в ресторане покормит, и денег на карманные расходы оставит. Такой уж он внимательный, да и сердечнее, чем твой второй брат, живущий недалеко от меня.
И твой отец, и первый брат, да и ты – все вы получили по наследству длинную талию и немного покатые плечи. У тебя точно такие же, как у первого брата, продолговатые глаза, и передние зубы у вас одинаково выступают.
И даже сейчас, когда он смешно обнажает широкие, как у зайца, два передних зуба, то выглядит как молодой парень, пусть вокруг глаз и морщины глубоко прорезались.
Ты родился, когда самому старшему было десять лет. Мальчуган уже тогда вел себя как девчонка, и так ему нравилось с тобой нянчиться, что как только уроки заканчивались, тут же мчался домой. Говорил, что ты, малыш, смеешься красиво, и осторожно, поддерживая за шею, брал тебя на руки и покачивал, пока ты не рассмеешься. А когда тебе исполнился годик, бывало, посажу тебя ему на спину, обвяжу одеяльцем, и он ходит по двору, поет тебе песенки, да совсем не в такт своим шагам. Кто же мог знать, что такой ласковый сынок, похожий на девчонку, поссорится со своим братом? Что вот уж двадцать с лишним лет они как чужие и поговорить друг с другом толком не могут, только бросят пару слов – и конец разговору.
Это случилось, когда мы вернулись с кладбища, похоронив твоего отца, и я собиралась готовиться к третьим поминкам, которые по традиции проводят на второй день после похорон. Ты, наверное, не знаешь, но эти поминки проводят у могилы, чтобы умиротворить дух усопшего после погребения. Так вот, я была на кухне, как вдруг из комнаты раздался звон, будто разбилось что, я и побежала посмотреть, что за шум, а там мои мальчики, мои уже большие мальчики – одному двадцать восемь, другому тридцать один – стоят, схватив друг друга за грудки, и пыхтят.
– Надо было взять Тонхо за руку и привести домой! Почему ты позволил ему находиться там несколько дней? Чем ты занимался все это время? Почему в последний день за ним пошла мама, одна?
– Да говорили мы ему, но разве он слушался? Он знал, что его могут убить, если останется, он все знал. И что я мог сделать?!
И твой второй брат завопил, и не поймешь, что говорит, голос как нечеловеческий был, и бросился на брата, и оба упали на пол. Что-то кричали, ну прям как звери ревели, а чего кричали, толком и не разобрала. Только и слышала:
– А что ты мог знать… сидя там, в Сеуле… Что ты вообще знаешь… Как ты можешь знать, что тут творилось тогда?
И вот так они катались по полу, кричали, а мне и в голову не пришло, что надо их успокоить, я просто взяла да вернулась на кухню. Ни о чем не хотела думать, и, как будто ничего не слыша, приготовила рыбу в кляре, нанизала на палочки мясо и овощи и пожарила на огне, суп сварила.