он не пропустит. И еще я одного боюсь… они с вами не говорили обо мне?
– Нет. Вот только Дэйнтри спросил сегодня утром, доволен ли я тобой, и я сказал – абсолютно.
– Вы хороший друг, Кэсл.
– Это всего лишь дурацкая проверка службы безопасности. Помнишь тот день, когда ты встречался с Синтией в зоопарке… я сказал им, что ты был у дантиста, тем не менее…
– Да. Я из тех, кого всегда прищучивают. А ведь я редко нарушаю правила. Наверно, считаю, что в этом проявляется лояльность. Вот вы – другой. Стоит мне один-единственный раз взять с собой донесение, чтоб почитать за обедом, – и я попался. А вы, я видел, выносите их без конца. Вы идете на риск – как, говорят, вынуждены идти священники. Так что, если утечка произошла по моей вине, – хотя, конечно, неумышленно, – я приду к вам исповедоваться.
– В расчете, что я оглушу тебе грехи?
– Нет. Но в расчете на некоторую справедливость.
– Тогда ты ошибаешься, Дэвис. Я не имею ни малейшего представления о том, что значит «справедливость».
– И вы приговорите меня к расстрелу на заре?
– О нет. Я всегда готов отпустить грехи людям, которые мне по душе.
– Выходит, настоящая-то угроза нашей безопасности – это вы, – заметил Дэвис. – И сколько же времени, вы думаете, продлится эта чертова проверка?
– Наверное, пока не обнаружат утечки или не решат, что никакой утечки вообще не было. Возможно, в Пятом управлении какой-то господин принял слушок за истину.
– Или какая-то дама, Кэсл. Почему это не может быть женщина? Это вполне может быть одна из наших секретарш, если ни я, ни вы, ни Уотсон тут ни при чем. У меня при одной этой мысли мурашки идут по телу. Синтия на днях обещала поужинать со мной. Я поджидал ее «У Стоуна», а за соседним столиком сидела хорошенькая девушка и тоже ждала кого-то. Мы обменялись улыбочками: ведь нас обоих подвели. Так сказать, товарищи по несчастью. Я уже собрался было заговорить с ней – в конце концов, Синтия ведь надула меня, – а потом у меня возникла мысль: а может, мне подставили эту девчонку, может, они слышали, как я заказывал столик по телефону с работы. Может, Синтия не пришла, потому что ей приказали. А потом, кто бы вы думали, явился и сел за столик к девушке, – догадайтесь, кто, – Дэйнтри!
– Это была, по всей вероятности, его дочь.
– В нашем заведении используют ведь и дочерей, верно? До чего же идиотская у нас профессия. Никому нельзя доверять. Я не доверяю теперь даже Синтии. Вот она перестилает мне постель, а сама бог знает чего там ищет. Найдет же она только вчерашние хлебные крошки. Они еще и их подвергнут анализу. Ведь в крошке может быть запрятана микрофишка.
– Я не могу больше у тебя сидеть. Почта из Заира пришла.
Дэвис поставил на стол стакан.
– Черт знает что – даже у виски вкус стал другой, с тех пор как Персивал напичкал меня этими мыслями. А как вы думаете, есть у меня цирроз?
– Нет. Просто не перегружайся какое-то время.
– Это легче сказать, чем сделать.
Когда мне все осточертевает, я пью. Вам вот повезло – у вас есть Сара. Кстати, как Сэм?
– Он без конца спрашивает про тебя. Говорит, никто не умеет так играть в прятки, как ты.
– Славный маленький паршивец. Хотелось бы и мне иметь такого паршивца – только от Синтии. Надежды, надежды!
– Климат в Лоренсу-Маркише не очень подходящий…
– О, говорят, вполне о'кей для детишек до шести лет.
– Что ж, Синтия, пожалуй, начинает сдаваться. В конце концов, ведь это она перестилает тебе постель.
– Да, заботиться она, я думаю, будет обо мне как мать, но она из тех девчонок, которые все время хотят кем-то восхищаться. Ей бы кого посерьезнее – вроде вас. А моя беда в том, что в делах серьезных я не умею вести себя по-серьезному. Как-то стесняюсь. Вот вы можете себе представить, чтобы кто-то стал восхищаться мной?
– Сэм же восхищается.
– Сомневаюсь, чтобы Синтии нравилось играть в прятки.
В эту минуту в комнату вошла Синтия. И сказала:
– Все твои простыни были сбиты в кучу. Когда тебе в последний раз перестилали постель?
– Уборщица приходит к нам по понедельникам и пятницам, а сегодня – четверг.
– Почему ты сам ее не перестелишь?
– Ну, я натягиваю на себя одеяло, когда ложусь, – больше мне ничего и не надо.
– А эти типы из окружающей среды? Куда они смотрят?
– О, они натасканы не замечать загрязнения, пока их официально об этом не известят.
Дэвис проводил обоих до дверей. Синтия сказала:
– До завтра. – И пошла вниз по лестнице. А через плечо добавила, что ей нужно сделать еще уйму покупок.
– «Зачем ее взгляд так долог был, Коль она не хотела, чтоб я полюбил…» – процитировал Дэвис.
Кэсл был поражен. Вот уж никак он не ожидал, что Дэвис читал Браунинга [Браунинг Роберт (1812-1889) – английский поэт] – разве что в школе.
– Ну, – сказал он, – я пошел назад, к почте из Заира.
– Извините, Кэсл. Я знаю, как вас раздражает необходимость возиться с этой почтой. Но я не сачкую, правда нет. И дело не в перепое. У меня ноги и руки стали точно из желе.
– Залезай-ка обратно в постель.
– Думаю, так я и поступлю. Сегодня Сэм едва ли получил бы удовольствие от игры со мной в прятки, – добавил Дэвис вслед уходящему Кэслу, перегнувшись через перила. Кэсл уже дошел до самого низа, когда Дэвис окликнул его: – Кэсл!
– Да? – Кэсл посмотрел вверх.
– Вы не думаете, что это может явиться препятствием?
– Препятствием?
– Я бы стал другим человеком, если бы меня послали в Лоренсу-Маркиш.
– Я сделал все, что мог. Разговаривал с шефом.
– Вы славный малый, Кэсл. Чем бы это ни обернулось, – спасибо.
– Ложись в постель и отдыхай.
– Думаю, так я и поступлю.
Но он продолжал стоять и смотреть вниз, пока Кэсл не вышел из дома.
7
Кэсл и Дэйнтри прибыли в Бюро регистрации последними и заняли места в мрачной комнате с коричневыми стенами, в последнем ряду. Четыре ряда пустых стульев отделяли их от остальных приглашенных, которых было около десяти; они, словно в церкви, разделились на два противостоящих клана, и каждый клан с критическим интересом и известной долей презрения разглядывал другой. Только шампанское способно будет, пожалуй, привести их к перемирию.
– Это, я полагаю, Колин, – сказал полковник Дэйнтри, указывая на молодого человека, который подошел к его дочери, стоявшей у стола регистратора. И добавил: – Я даже не знаю его фамилии.
– А кто та женщина с платком? Она, видимо, чем-то расстроена.
– Это моя жена, – сказал полковник Дэйнтри. – Надеюсь, нам удастся сбежать до того, как она нас заметит.
– Этого нельзя делать. Ведь ваша дочь тогда и знать не будет, что вы тут были.
Регистратор начал говорить. Кто-то произнес: «Ш-ш-ш», точно в театре, когда подняли занавес.
– Фамилия вашего зятя Клаттерз [Клаттерз – (от англ. clatter) – «суматоха», «беспорядок», «шум»], – шепнул Кэсл.
– Вы уверены?
– Нет, но похоже, что так.
Регистратор произнес краткое, без Божьего благословения, напутствие, которое иной раз именуют «светской проповедью», и несколько человек, взглянув в качестве извинения на часы, направились к выходу.
– Вы не думаете, что мы тоже можем удрать? – спросил Дэйнтри.
– Нет.
Тем не менее, когда они вышли на Виктория-стрит, никто, казалось, не замечал их. Такси подлетали словно стервятники, и Дэйнтри снова попытался сбежать.
– Нехорошо это будет по отношению к вашей дочери, – возразил Кэсл.
– Я ведь даже не знаю, куда они все едут, – сказал Дэйнтри. – Очевидно, в какой-то отель.
– Мы можем последовать за ними.
Они и последовали – до самого «Хэрродза» и дальше, сквозь легкий осенний туман.
– Что-то не могу представить себе, в какой же отель… – сказал Дэйнтри. – По-моему, мы потеряли их. – И пригнулся, чтобы лучше рассмотреть ехавшую впереди машину. – Не повезло. Впереди маячит затылок моей жены.
– Едва ли на таком расстоянии можно о чем-то судить.
– Тем не менее я убежден, что это она. Как-никак мы прожили вместе пятнадцать лет. – И мрачно добавил: – И семь из них не разговаривали.
– Шампанское поможет, – сказал Кэсл.
– Но я терпеть не могу шампанское. Какое вам огромное спасибо, Кэсл, что вы поехали со мной. Один бы я не сдюжил.
– Мы только выпьем по бокалу и сбежим.
– Представить себе не могу, куда мы едем. Много лет уже не бывал в этих краях. Столько тут появилось новых отелей.
Они ехали по Бромптон-роуд, то и дело останавливаясь из-за «пробок».
– Обычно едут если не в отель, то в дом невесты, – сказал Кэсл.
– У нее нет своего дома. Официально она делит квартиру с какой-то девушкой, но, судя по всему, уже некоторое время живет с этим малым – Клаттерзом. Клаттерз! Ну и фамилия!
– Возможно, его фамилия вовсе не Клаттерз. Регистратор пробормотал ее себе под нос.
Такси стали подъезжать к прехорошенькому домику, стоявшему в полукружье других таких же, и из них – словно пакеты в яркой оберточной бумаге – вываливались гости. По счастью, гостей было немного: дома здесь не были рассчитаны на большие приемы. Даже присутствие двух десятков людей создавало впечатление, что стены вот-вот прогнутся или полы провалятся.
– По-моему, я знаю, куда мы приехали – в логово моей жены, – сказал Дэйнтри. – Я слышал, она купила себе что-то в Кенсингтоне.
Они пробрались бочком по лестнице, заваленной одеждой, в гостиную. С каждого столика, с книжных полок, с рояля, с каминной доски на гостей глядели фарфоровые совы, настороженно, хищно нацелясь своими изогнутыми клювами.
– Да, это ее обиталище, – сказал Дэйнтри. – У нее всегда была страсть к совам… но после меня эта страсть стала совсем уж неуемной.
В толпе, теснившейся у стола с закусками, его дочери не было видно. То и дело хлопали пробки шампанского. На свадебном торте, на розовой сахарной глазури, тоже покачивалась пластмассовая сова. Высокий мужчина с усами, точно такими же, как у Дэйнтри, подошел к ним и сказал: