Это не вопрос. Настоящий вопрос звучит так: «Почему ты учился этому, если это бесполезно против Ев?» Как бы тебе объяснить…
— Ты хотел умереть?
«Ага, так я тебе и сказал».
— Нет. Я хотел стать лучшим в невозможном.
Она встала с кровати и одернула свою пайту, слегка приподняв уголок губ:
— Что ж ты тогда не стал учиться пускать фаерболы?
Я закрыл глаза.
— Хорошо, что тебя тогда не было рядом. И твоих дурацких советов. А то я бы полез изучать книги по прикладной магии.
Она пошла к дверям — таким шагом идут на выход, когда понимают, что пора уходить. Но она почему-то задержалась в дверях. «Господи, банальность-то какая… Ну давай, давай уже что-нибудь презрительно-утешительное!»
— Да, хорошо, что меня не было. Потому что тогда сегодня ты бы сжег этих «чистых» фаерболами.
Это был наглый комплимент моему упрямству, и она вышла, так и не дав мне ответить. А я остался, и у меня в мозгах навзрыд рыдали слова Майи о том, что я тупой упрямец, что я лучший. Она так и не поняла, что меня нельзя загонять в угол — не поняла ни тогда, когда мы встречались, ни сейчас.
Я чертов слабак, который на своей слабости соорудил гору мертвых тел. И теперь у меня дело, к которому оборваны ниточки, ненависть почти всех и вся, подозрения начальства, зависть напарницы.
А еще мне надо вернуться домой.
Я сцепил зубы.
«Ну почему мне так тяжело каждый раз возвращаться домой?!»
Глава 12
Обливаясь потом и тяжело дыша, я выбрался из лифта и обессилено прислонился к стене у своей двери.
— Все, готов?
— Фиг тебе.
Аску я видел четко, и это уже было достижение.
— Вот к чему это геройство? — поинтересовалась она. — Ты выписался, а значит, завтра с утра тебе на работу. А так бы еще…
— Дома стены лечат.
Я шарил по карманам в поисках ключей, пока не увидел их перед лицом. «Так, навести резкость, прекратить дрожать». Аска подергала связкой из магнитных и механических побрякушек и спросила:
— Это ищешь?
Я поморщился от резкого дребезжащего звука — как зондом по барабанной перепонке, ей-ей, — и отобрал их у нее.
— Извини, на посидеть и так далее — не приглашаю. После первого-то свидания.
— Болван, — улыбнулась Аска. — Не было никакого свидания.
— Не было? — изумился я, угомоняя разошедшийся пульс. — Тогда тем более…
На лестнице застыл какой-то паренек, глядя, как я, облокотившись на стену, ковыряю замок, но Аска, не поворачиваясь, сказала «брысь», и он исчез, пропуская ступеньки. Я даже не понял, поднимался он или спускался, потому что сердце как раз решило приостановиться — причем слишком резко.
— «И так далее» ты и сам сейчас не потянешь. Так что я не в обиде.
Подколка была настолько очевидной, наглой и настолько четко вела к облому, что я даже не стал реагировать. А вообще, она хорошая. Видимо, решение выписаться из госпиталя Аска истолковала по-своему и очень даже в мою пользу — так что вела себя даже почти любезно и на удивление мило. Плечо она мне, конечно, подставлять не стала, но, подозреваю, вовсе не из вредности.
По-моему, просто не хотела обижать своего сильного напарника проявлениями жалости.
Рыжая тем временем сделала ручкой:
— Ладно. Жри вовремя стимуляторы, отсыпайся и — до завтра.
Взметнулась огненная грива, исчезла за створками подошедшего лифта, и я открыл наконец дверь к себе в квартиру, где не был уже двое суток. Аянами стояла прямо у входа, так что я невольно чуть не выпал назад — на лестничный пролет.
«Ну что ж такое, я же просил спрятаться!»
Аккуратно закрыв за собой дверь, я попытался приостановить сумасшедший пульс и выровнять дыхание. В глазах попеременно то темнело, то светлело, и этой своеобразной морзянкой организм всячески намекал мне, что я завтра никуда не пойду.
— Что с вами, Икари?
Ее голос был обычным — тихим, ровным, ни единого колебания или всплеска, но мне почему-то почудилось, что она меня очень ждала. Хотя бы потому, что торчала у дверей, едва заслышала мой голос снаружи.
Этот вопрос. Это неожиданное волнение. Это здорово, оказывается, раздражает — если помнишь еще, какую цену ты заплатил, чтобы тебя вот так вот снова встретили у дверей — внимательным алым взглядом. Ну и чтоб совсем уж быть точным — если помнишь, что это всего-навсего эмуляция заботы.
Не говоря ни слова, я разулся — еще один приступ тахикардии — и обошел ее.
«Ты что творишь, мудак? Ты же сделал все, чтобы испытать это еще раз!»
Да, именно что все. И даже больше. Черт побери, как же болит в груди.
Я закрыл глаза. Надо понимать, подкрашенные брызгами осколки шлема Майи — это плата за щемящее чувство тоски по Рей. Тот парень, которого выстрел отбросил на колонну — за наши совместные завтраки. Тот, который слег последним, — за… За… ну, скажем, за то, как она мне лечила руки.
На кухне я просто упал на стул и вцепился пальцами в волосы.
Больно. Мерзко.
Я рад, что она жива и будет жива, но мне чертовски хреново на душе. Не то чтобы противно быть рядом с ней, видеть, слышать ее — просто противно. Точка. Мог бы — отправил ее куда-нибудь, с глаз долой, чтобы помнить только о своей спасительнице, изредка думать о ней и всласть бичевать себя за то, что я поступил правильно.
— Вы хотите есть?
— Нет.
Она стояла сзади, за спиной. И вот за это я даже был благодарен ей: Ева не искала моего взгляда, не заискивала, не пыталась понять — может, это она в чем провинилась. Словом, вела себя снова как идеальная девушка, которая просто должна мне сниться, о которой я не могу не думать.
Которой бы лучше не было. Совсем.
Тишина. Я открыл глаза и сообразил, что сижу над давно застывшей кашей, разведенной молоком. «Это она, наверное, как всегда — в полседьмого разогрела». Рядом стояла чашка с простывшим кофе, и на поверхности жидкости уже собралась какая-то мерзкая пленка — вечно она там собирается. Я потому всегда и пью кофе еще горячим, чтобы не видеть наглядного подтверждения всем гадостям из передач о нездоровой пище…
Мне стало совсем нехорошо — и мое состояние красноречиво подтверждало: я устроил ту резню ради самого себя. Чтобы это все у меня было. И теперь, получив желанное, я включил реверс.
— Вам плохо?
С ума сойти: третий вопрос подряд. Или какой там он уже?
— Да.
— Вы переживаете за убитых вами?
Я вскинул голову и повернулся. Ошиблась ты, умница синтетическая, хоть ты и смотрела телевизор… «Кстати. Телевизор?»
— Ты смотрела новости?
— Нет. Читала в интернете.
Можно не сомневаться даже — она специально искала что-то обо мне. Сдуреть, пару суток назад я бы впал в пораженное умиление, а сейчас меня просто мутит.
— И как тебе?
Она не ответила — просто смотрела на меня, как и до того, и это бесило. Она ведь поняла все, не могла она не понять, что я по уши в крови. И все равно заливала горячим молоком чертову кашу, все равно ждала меня, ей наплевать, что я устроил бойню, — еще бы не наплевать, она ведь солдат. Хоть как мало в ней от привычной Евы — в основе ее треклятого эго лежит контур убийцы.
«Нет, она тревожится за тебя, брат».
Я сам не понимал, чего хочу — чтобы она меня в чем-то убедила? Убедить ее, что я чудовище? Убедиться в этом самому? Это все маловажно.
— Я убил их, чтобы ты осталась жива.
Наверное, это были самые тяжелые слова в моей жизни, тем более что я уже не был так в них уверен — но останавливаться уже было очень поздно. Да и не хотелось, честно говоря.
— Понимаешь, Аянами? Я решил убить их, зная, что даже если в меня не попадут, всегда есть… — я остановился: набат пульса просто рвался в горло. — Всегда… Есть вероятность — сорок процентов, — что мое сердце больше не запустят.
Она молчала, а я толком и не видел ее. Я вообще почти ничего не видел, кроме кровавого тумана.
— Ты дорого мне обходишься, Аянами. Слишком.
Тишина. Я несу хрень: я всего лишь спас ее, как она спасла меня. Или мое решение приютить ее уже стоит считать расчетом?
Я почувствовал, как ее руки скользят под моими, как она приподнимает меня и куда-то ведет.
«Что я сказал? Что она…»
Глаза очень удачно решили меня порадовать, и я обнаружил, что меня усаживают на кровать.
— Какие лекарства вам надо принимать?
Я кивнул ей на плащ, и она вынула из карманов четыре заряженных инъектора, кучу таблеток и большой автоматический шприц с реанимационным раствором — игла даже откалибрована так, чтобы войти точно в сердечную сумку.
— Положи это у кровати. Сначала надо сделать уколы по часам, потом есть таблетки.
Поднеся запястье к глазам, я обнаружил, что всего лишь десять утра. Поставить три будильника. И — все-таки стоит лечь.
— Я хочу помочь вам.
Это еще что такое? С ускоряющимся сердцебиением пришло раздражение: а ведь только успел порадоваться, что она не просится мне угодить. Все же Аянами — девушка, и плевать на всю эту ересь — кто и как на свет появился.
Она девушка.
Эта мысль потерянно тыкалась в пустоте, а мне на щеку легла ладонь, и я невольно открыл глаза. Ей самой было интересно, что она делает: этот слегка растерянный взгляд, пустое выражение лица. «Ты и сейчас учишься, да?» А еще на этой же щеке не так давно лежала ледяная перчатка Майи — девушки, которая умерла только потому что… Короче.
Я закрыл глаза, сел и, не целясь, влепил Еве пощечину.
И уже через секунду я мгновенно покрылся липким потом, — рефлексы блэйд раннера сработали быстрее мозгов. Эти самые рефлексы однозначно приготовили тело к быстрой смерти.
Но этой пощечины даже не должно быть: она просто обязана была перехватить мою руку. У меня, собственно, уже не должно быть руки, но что-то пошло не так, и я осторожно открыл глаза. Аянами сидела на кровати, прижимала ладонь к щеке и смотрела на меня. Шок расчистил мне поле зрения — я видел каждую черточку на ее лице, таком вроде бы пустом и бесстрастном.
«Может, хватит себя обманывать? Ты же видишь, что она сейчас чувствует, понимаешь, что ты наделал, и даже хотя бы то, что она тебя не искалечила — это… Это».