Ах да, и аварийный маячок включить.
Пронизывающий холод. Гул вентиляторов, плеск хладагентов. И жуткая сетчатая маска перед глазами.
«А не часто ли я отключаюсь в последнее время?»
*no signal*
Мне ничего не привиделось.
*no signal*
Я открыл глаза и с интересом изучил потолок, который начинал казаться куда роднее, чем домашний. Такая в нем была тусклая зеленоватость, отвечающая тупой боли, такая… Такая…
Гребаный госпиталь.
Встал я легко — тело ныло, но не так, чтобы прямо смертельно. В носу побулькивало, но — снова, на смачную простуду не тянет. А еще я удивительно четко все помнил, и имел я два главных вопроса: во-первых, что с Аской, во-вторых, кто она такая. Судя по ясности мышления, мне опять накололи разной хрени, так что можно смело одеваться и идти за ответами.
В коридоре обнаружилась Кацураги — женщина сидела у соседней палаты и о чем-то общалась с Кадзи. Ооновец встал, кивнул мне и ушел, не сказав ни слова, а вот капитан похлопала по банкетке рядом с собой.
— Мне начинает надоедать вопрос: «Как самочувствие, Икари?».
— Мне тоже, капитан.
Мы помолчали. Мисато-сан вертела в руках какую-то тонкую папочку и разглядывала ее, а я молчал просто так.
— Макинами примотала к себе бомбу, — сказала Кацураги.
— Понятно.
«Но не интересно», — добавил я про себя. Спрашивать про Аску отчего-то было неприятно. Страшненько.
— Они использовали искателя, — произнес я. Просто, чтобы сказать. — Живая приманка. Первый случай, капитан. Иначе у Макинами бы не было шансов.
— Были. Это прототип солдата новой версии — полное отключение нервных контуров в бою.
Я пощипал кончик носа. Увлекательно так вспомнились рывки изрешеченного тела и тот факт, что она рванула с одной ногой на двойку блэйд раннеров — пусть и при поддержке хитрого плана. Видимо, мозги там тоже как-то хитро отключаются.
Хотя… Кто ее поймет, почему она вообще осталась одна нападать на нас? Может, чтобы создать суматоху и позволить Нагисе уйти, а может…
— Подпиши.
— Что это?
На шапке протянутых мне документов значилось что-то вроде: «geheime Reichssache», — а дальше я читать не стал — просто подмахнул. Раз по-немецки, значит что-то про Аску. А раз про Аску все так «совершенно секретно», то…
— Капитан, как она?
— Иди сам спроси. Аска сказала, что хочет сама все рассказать.
Ну что ж, сама — так сама. Я хотя бы один ответ получил — она относительно в порядке, может разговаривать. Над дверями палаты висели часы, и я притормозил.
— Капитан, а не поздно ли — почти час ночи?..
— Она сказала, что ты можешь ее разбудить.
Кацураги встала и начала застегивать плащ, а я только сейчас обратил внимание, что у нее под парадной формой белая блузка, а у горла — простой серебряный крест на короткой цепочке. «Крест святого Георгия» — вдруг вспомнил я. А еще вспомнилось занятие по распределению, и как парни в академии чуть не передрались, пока спорили, что за разновидность креста на шее у почетной гостьи. Самой классной блэйд раннерши в мире.
Это было ровно восемь лет назад, только где-то около полудня.
— Ээ-эм. Мисато-сан?
Она обернулась, а я непонятно почему почувствовал приток крови к щекам.
— С днем рождения, Мисато-сан.
И я на секунду увидел совсем другого человека. Даже не знаю, что там такого было — в этом лице. Наверное, я настолько мудак, что от меня даже не ждут таких слов. Наверное, ее никто еще не поздравлял в больнице в час ночи. Наверное, наверное.
— Спасибо, Синдзи. Ты приезжай вечером, хорошо?
Я кивнул. Ну, порвало мне рот этой банальностью — с меня не убудет, правда. Опять же, по имени назвала.
Однако.
Я протянул руку и дверь в палату пошла по направляющим, а мне навстречу пахнуло жаром и химией. Кивнув себе, я вошел — за очередной порцией ответов.
Глава 16
Крупные капли уверенно пропахивали себе путь по запотевшему стеклу — что-то я не сообразил включить обогреватель. В динамиках плакалось пианино, как назло, играло что-то осенне-сентиментальное, как назло, что-то бередящее душу — словом, меня это все устраивало. И бегущие капли, и приглушенный звук, и сама мелодия, вот разве только сигареты слишком уж лезли в глаза — но курить нельзя. Сидя в салоне ховеркара, я смотрел перед собой, вспоминал разговор в больничной палате, и больше всего мне хотелось невозможного: чтобы проснуться, чтобы никогда этого разговора не было. Хотя вру. Больше всего хотелось-таки курить.
Наследница немаленького состояния. Выжившая в ужасной аварии. Да, это все об Аске. О ней — и совсем не о ней.
Я прикрыл глаза, вспоминая, как все выглядело в сводках — тогда, пять лет назад. Беглые Евы пытались вырваться из космопорта, люцернские блэйд раннеры в полчаса устранили почти всех, но количество жертв среди пассажиров превысило разумные пределы. Были сожженные в струях ионизированного газа, были сброшенные в стартовые катапульты, попавшие под рикошеты и шальные пули. Словом, новостные сюжеты не скупились на красную краску и черные тона. Отдельно впечатляла длина мартиролога, особенно наличие в нем семьи Цеппелинов — ужасная потеря для еваделов и высшего общества. По сводкам, погибли и отец, и мать, и дочь.
И вот полчаса назад я выяснил, что на тот свет отправились все же только двое.
«Их сожгло на моих глазах. Правда, секунду спустя глаз у меня не стало».
Я попытался представить, каково это. Аска говорила о своих тогдашних ощущениях, и было это как-то… Сухо. Она была разговорчива — и закрыта, вроде как просто поясняла мне ситуацию, а не о своей жизни рассказывала. То ли Веснушка-тян слишком долго держала все в себе, то ли еще что, — но, может, все и правильно? Оно ведь как: оторванный мизинец — драма, отрезанная рука — трагедия. А когда сгорают сначала твои родители, а потом и ты сам тонешь в обжигающей смерти — это просто факт, к этому не добавить никаких эмоций. Аска, если разобраться, вообще не должна этого рассказывать. Она, черт побери, должна была умереть, а раз уж не умерла — забыть, навыдумывать себе чего-нибудь. Сбежать в страну фей. Но, увы, ей не дали ни того, ни другого, ни третьего.
«Я очнулась словно в утробе матери».
Ни света — глаз попросту нет. Ни звука. Нет ничего вообще — только какие-то обрывки ощущений, какие-то замыкания в агонизирующих нервах. Даже ощупать себя нечем. Зато есть странное чувство, что душа держится в этом мире буквально на соплях. Время плывет мимо, вокруг размытыми пятнами рождается свет, потом — возвращаются ощущения, а с ними приходит память.
«Я рыдала. Кажется. В LCL не видно, есть ли слезы».
Пощелкав зажигалкой, я подальше от искушения спрятал ее в карман и вытащил взамен пузырек с таблетками. Не могу даже представить себе, как так может быть. Каково вернуться с того света, держась за огрызки своего аннигилированного тела. Каково вспоминать произошедшее, не видеть ничего вокруг и понимать одно: ты почему-то остаешься в живых и постепенно становишься все живее.
«Ты знаешь, как производят Евангелионов?»
Знаю. Высокомолекулярная каша LCL, «универсальная кровь» под действием модуляций АТ-поля сгущается вокруг «зародыша» скелета. Наномашины структурируют органы, закладывают будущее тело, но у Евы в это время нет еще даже осколков сознания, даже фрагментов «я».
А у Аски это все было в полной мере. Она в прямом смысле рождалась второй раз, но уже в сознании. Слыхал я, что рождение — самая мощная травма в жизни человека, и вот уж не знаю, кому бы пожелал проделать это при памяти.
«Я плоть от плоти своих родителей только на восемь процентов. Это если по объему, а по весу — и того меньше. Очень много мертвых тканей просто срезали, часть не совмещалась с синтетикой… Будь она проклята, эта синтетика».
Это отвратительно. Это поражает воображение. Девушка в больничной ночнушке — офигенно красивая девушка, даже после всего-всего. Девушка, которая платит какую-то запредельную цену за свое существование. Одни только «роды» длиною в год чего стоят, а уж ограничения…
«Я обречена любить жар. Я ненавидела его, сколько себя помню. Хотя… Я уже не уверена, что помню именно себя».
Я протер лобовое стекло. За окнами начинался «грязный» снег — сероватый мерзкий снег, больше похожий на мелкий пепел, только обжигающе холодный, от него трудно дышать, и кондиционирование в городе сегодня сойдет с ума. Потом будет настоящая метель, если с Гималаев не нанесет пыли. Будет самая настоящая наша зима — сезон, который Аске приходится ненавидеть. Вернее, его ненавидит ее тело — искусственно сращенное тело, слепок, который работает только с повышенным содержанием холодовых агглютининов. Ей нельзя контрастный душ, нельзя мороженное, нельзя вообще никак переохлаждаться: густеет кровь, кожу рвут сосуды, а потом останавливается сердце, не приспособленное качать кисель.
Главных вопросов было много, но я ухитрился-таки задать один.
«— Почему тебя вообще оставили в живых?
— Тебе официально или неофициально?
— Ладно. Не надо.
— Как хочешь. Так вот… На консилиуме представители „Гехирн“ предложили этот гребаный эксперимент. Только два врача проголосовали за эвтаназию. Сара Лэнгли и Затоичи Сорью».
Я не спрашивал почти ничего, вел себя поразительно умно и правильно. Вместо обычных своих глупостей я слушал — и понимал куда больше, чем она рассказывала. Аска ведь могла наврать, выкрутиться, не устраивать передо мной этот словесный стриптиз — со снятием кожи, с демонстрацией самых потаенных ужасов. Аска ненавидит синтетиков — и особенно тех, что становятся похожими на людей. Сама технология Евангелионов дала ей возможность выжить, а теперь стремительно развивающиеся Евы подтачивают ее «я».
Я поежился, включил чертову печку, и невольно выкрутил нагрев на максимум.
Огрызки органов, впаянные в новое тело. Страстное, выматывающее душу сожаление о том, что не ушла вместе с родителями. Непонимание, что принадлежит ей, бывшей Аске Цеппелин, а что — новому существу.