А еще вспомнилось, как разлетелся ее шлем.
«При моей скорости она даже не успела удивиться».
Я нехотя отнял ладони от лица и поднял вибрирующий телефон, который грозил свалиться с подлокотника.
Нет данных — это от прокуратуры. Что ж, значит, ничего незаконного Майя не делала. Я открыл результат запроса в академию и припух.
«Данные стерты».
Это уже кое-что. Это, мать вашу, ужас как «кое-что».
— Алло? Капитан?
— Да, Икари. Что по Ибуки?
— Угадали. Ее биография неполная.
В трубке немного помолчали.
— Я закрыла линию от прослушки. Диктуй.
«Вы умничка, капитан».
— Надо пробить период ее вольного найма. Кто-то стер эти данные из архивов в академии.
— А чего тебя туда… А, ну да. Записала. Ты еще на квартире Ибуки?
Я оглянулся на картины.
— Да.
— Хорошо. Жди.
Так-так. Посмотрим, куда ты меня выведешь, Майя. Я с удовольствием возьму за жопу твоих подельников и с не меньшим удовольствием выкручу все нужное. Но… Я не знаю, почему ты к ним пошла, не знаю, как так вышло, но я хочу, чтобы именно ты помогла мне.
«Сначала пристрелим — потом будем трогательно думать о пристреленной. Молодец, Син-тян».
Это, без вариантов, удобно: считать, что я убивал совсем другого человека: дескать, Майя Ибуки, которую я знал (или не знал, гм), — это одно. Майя Ибуки, которая пришла с пушками на собрание евастроителей — другое. Удобно? Удобно, совесть нигде не жмет, но… Но, видит небо, я не знаю, почему «Чистота» прилепила на лоб человечеству ярлык ненависти к Евам. Если верить старым байкам, боги, как правило, своих тварей любили. Даже у людей причины ненависти всегда личные. Это неприязнь может быть общественная: типа, не знаю, но порицаю. Ненависть же… Аска ненавидит их за то, что грань между нею и ими слишком тонка. Я люблю Рей за то же самое, кстати. Или нет. Не за то. Да и не важно — вообще не важно.
Так вот. Майя не испытывала к синтетикам ничего. Вообще.
Значит, она изменилась, где-то сломалась, и это «где-то» вывело ее на «Чистоту».
— Алло?
— Это я. Значит так. Наниматель — «Майкродевайсес Миттхал».
Я нахмурился: что еще за хрень? Пакистанцы?
— Не напрягайся. Это «липа», нет такой конторы.
— Круто, а прокуратура ушами прохлопала. Что, серьезные люди?
— Очень. Это «дочка» «Ньюронетикс».
Вот это уже по-настоящему круто, прямо доказательство бытия бога: все объясняет, ничего не доказывая. Или там наоборот было?
— Если ты еще слушаешь, то Ибуки работала на «Пацаеве».
Хм. Там не так уж и много мощностей папиной фирмы. «Хотя — что это я? Это официально их там не много, а, как показывает практика, если очень захотеть, можно и в центре Токио-3 Ев делать».
— Ясно. В «молоко».
— Не совсем, Икари, — Кацураги, судя по звукам, сделала глубокую затяжку. — Все же Ибуки связана с «Ньюронетикс», я дам пинок парням из прокуратуры, пусть копают.
Да. Но меня не греет.
— Спасибо, капитан.
— Да ради бога, Икари. Не забудь подарок, — сказала Кацураги и повесила трубку.
А черт, еще и подарок. «Куплю что-нибудь пошлое», — решил я, вставая. Кондиционер подвывал, и в полной тишине это неплохо бередило нервы. Да и нечего мне тут больше делать.
Я шел к выходу, проникаясь всем этим — тем, что у меня никогда не было по-настоящему близкого человека, тем, что Майя изменилась, тем, что еще одна ниточка ушла в отцовское логово… И опять работа и личное в куче. Опять, опять, опять. В коридоре висели фотографии, и я притормозил: «О, а я и не обратил внимания».
В бытность моей девушкой она честно пыталась «соскочить» с рисования и недолго занималась фотографией. Куча обработанных фильтрами снимков электрособак захламляли жесткие диски, а парочку даже удалось продать рекламным агентствам. Я улыбнулся: моя любимая фотография висела рядом с дверью. Там просто приоткрытые двери лифта, сквозь дальнюю стену которого видно город. По прозрачной поверхности струится вечный дождь, огни призрачными пятнами ложатся на потеки, а слева — такое красное марево голографической панели. Фильтр еще какой-то там наложен строгий, не помню, как его…
Я осмотрелся, и вдруг обнаружил на одной из фотографий картину Майи, причем в явно незнакомом антураже, и даже вроде как не саму картину снимали. Хм, что это? Картина была из ранних, никаких тебе «колец», а вокруг вроде как кабинет — строгая мебель, все в темно-серых тонах, и ничего личного в кадре. Если бы не живая картина, я бы решил, наверное, что помещение отрендерили в трехмерном редакторе.
«Искусствовед хренов. Что же она снимала? И где это?»
Безобразно знакомый вариант серого намекал на «Ньюронетикс», но это, ясен день, паранойя. Слишком просто. На видном углу стола никаких бумаг. Вообще ничего нет. Серость, безликость, нейтральность, словно в никаком цвете линиями нарисовали комнату. И чем больше я смотрел сюда, тем больше проникался идеей, что это мрачный снимок. Майя таких не любила, а значит, он висит тут не просто так: это она напоминание себе оставила. Это заноза, пятно среди других фотографий, на которых был хотя бы намек на цвет, на яркость, оттенки…
Стоп.
Я всмотрелся в приоткрытую дверь кабинета и обнаружил за ней еще одну — в противоположной стене коридора. И вот на той двери была табличка — маленькая такая, скупая. Дрожащими пальцами я дернул на глаз пленку прицела. «Вот оно, сука, вот оно…» Непонятное чувство близкого приза щедро плеснуло в кровь каких-то своих растворов, и я не сразу смог рассмотреть увеличенное. Принтер был не супер — но зерно меленькое, а фотоаппарат у Майи был на зависть.
«Профессор Акаги Рицко. Директор базы».
Я оперся на стену и убрал прицел. Вот он — центр композиции снимка.
Вот он, тварь. И я готов сожрать патрон от P.D.K., если Акаги не возглавляла какую-то структуру «Ньюронетикс» на «Пацаеве». Я полез в карман и чуть не выронил телефон.
— Икари?
— Кэп, мне бы продлить дознавательские сертификаты.
— Хм. Что раскопал?
— Прослушку отключите. И запись разговора.
— Даже так? — голос Мисато-сан поплыл, потом в трубке что-то щелкнуло. — Говори.
— Майя работала на Акаги.
— Но должности в «Ньюронетикс» закрыты, как ты… А, ладно, потом. Сейчас получишь право допроса сотрудников уровня «хай-сек». Хватит?
— Не знаю, — честно сказал я. — Создатель Ев могла и не такие подписки давать.
— Ну, прости-прости, все, что выше — только по решению суда.
Я пощипал кончик носа. Была у меня слабая надежда, что Акаги снова разговорится, и сертификаты понадобятся лишь для доступа к ней, но… Будет обидно, если я профессора допрошу, получу шиш, а пока буду ждать решения суда, — ее упрячут на какую-нибудь базу «До-хрена-далеко-3» в системе «Дубхе». Или шлепнут — превентивно и по совокупности заслуг.
— Ладно. Шлите. Я в «Ньюронетикс».
— Хорошо.
— Капитан?
— Чего еще?
Я замялся, но вопрос слишком много значил. К тому же прослушка отключена, можно и прямо говорить.
— Почему вы решили раскручивать Майю?
Кацураги помолчала.
— Я думала, ты поймешь. «Чистота» не подходит Ибуки по психологическому профилю. Блэйд раннер среди фашистов — редкая штука. Я решила, что она столкнулась с какими-то секретами из среды еваделов.
Я вспомнил лицо Майи там — на приеме в «Ньюронетикс» — и озадаченно нахмурился. Мне ведь еще тогда стало понятно, в той горячке, что она уже не та Майя. И сейчас вот прямо себя убеждал, что думаю словно бы о разных людях. И я бы сам давно допёр, что Ибуки изменилась как личность. Если бы я хоть чуть-чуть лучше знал свою девушку.
Но, увы, соевого соуса не достаточно для такого вывода.
Я закрыл уши. Низкий звук лился сквозь ладони, сочился в уши, он ослеплял — в самом прямом смысле синестезии — он был похож на симфонию, которую мог бы сыграть бог. Впрочем, в некотором смысле, так и было.
Когда в глазах посветлело, я убрал руки и посмотрел на хозяйку кабинета.
— Не делайте так больше, — сказал я, ворочая пересохшим языком.
— Квалифицируете как покушение? — с нейтральным выражением спросила Акаги, выключая проигрыватель на компьютере. — А это ведь «модуляция жизни», акустическое выражение колебаний АТ-поля, когда оно создает Евангелиона. Из LCL — подобие человека.
Я при этих звуках сам превращался в LCL, но решил таких мыслей не озвучивать. Не хватало еще светски-научных прений — профессор и так ухитрилась общими фразами отнять у меня три минуты. Классический чокнутый ученый.
— Я здесь слегка с другой целью, профессор. У меня есть вопросы о «Пацаеве».
— А, — скучно сказала Акаги. — По поводу Ибуки?
Я, кажется, крякнул, и женщина кивнула.
— Понятно. Что хотите узнать?
— Суть вашей работы на «Пацаеве»? — наглым тоном спросил я.
— Исследование предсмертных состояний Евангелионов.
Два-ноль. Это уже чертовски неспортивно: Акаги в легкую все сдавала, и тем самым выбивала у меня одну карту за другой. Вот только мои полномочия — генератор козырей в рукаве, и это окрыляет.
— Вы знаете, почему Ибуки ушла в «Чистоту»?
— Предполагаю.
— Предположите вслух.
Акаги повозила пальцем по сенсорной панели и сняла очки. В кабинете было накурено, дышал я через раз, и вообще — все было на ее стороне, даже территория.
— Я знаю о Евангелионах почти все, Икари. Кроме двух вещей. Вы знаете, что находится в полутора световых годах от системы «Пацаева»?
Школьный вопрос, но опять в сторону.
— Знаю. Запретная звезда. Однако мы…
— Именно, — профессор подняла палец. — Помолчите.
«Ни хрена себе». Я успел почти по-детски обидеться, и Акаги немедленно этим воспользовалась:
— Вокруг этой звезды вращается Антитерра — планета, идентичная Земле.
— И вся ее поверхность покрыта LCL. Тератоннами LCL, — скучно закончил я. — Закрытая зона для полетов и все такое. Может, к делу?
— Разумеется, — сказала Акаги. — Я как раз о деле. Так вот. Никто не знает, откуда это вещество. Мы научились его синтезировать, когда поняли, что оно полезно, но почему именно гетеролитический разрыв…