— Профессор.
Мне было противно. Эта сука трепала мне нервы и, видимо, наслаждалась процессом. В моем распоряжении были законные полчаса, и она намеревалась извести их на научную чушь уровня школьной программы. Еще и от адвокатов отказалась. Юристы сидят под дверью и жаждут моей крови, и она их выпроводила, только чтобы оттрахать мне мозги. «„А“ с плюсом», профессор.
— Ну, как хотите. Я, как и говорила, не знаю двух вещей: природы первоисточника Евангелионов и загадки их конца. Потому и попросилась возглавить проект по изучению смерти синтетиков.
Я неожиданно увлекся: ну да, получается, одно дело заложить молекулярную бомбу, чтобы Ева подохла в сроки, а другое — понять, как именно умирает существо, которое с точки зрения белковой жизни — ересь и богомерзкая хрень. Которое даже не живет в общем смысле.
— И к нам нанялась Ибуки — сотрудником по контролю. Кстати, вы зря ее бросили. Милая девушка.
Я скрипнул зубами, но смолчал.
— У нас даже завязалось подобие отношений…
«Ох, бля».
— …А потом оказалось, что Майя — слишком любопытная. Она просмотрела на моем компьютере ту информацию, которую ей знать не полагалось, — Акаги надела очки и принялась изучать экран. В стекле линз отражались какие-то бегущие строки. — Мм… Так вот. Мне пришлось включить ее в программу экспериментов.
Это был офигенный тон — мне сразу же стало нехорошо.
— Какого рода?
— Мы изучали синтетиков в терминальной фазе — поведение, реакцию, состояние внутренних органов, ментограммы, — Акаги потянулась за сигаретой. — Взаимодействие с людьми…
— Что?!
— А что вас изумляет, Икари?
«Как бы так выразиться? Хотя бы то, что Ева в терминальной фазе неадекватна» — и снова я промолчал.
— Все участники экспериментов официально были казнены до прибытия на базу, — хладнокровно сообщила Акаги. — Кроме Майи Ибуки.
У меня все слегка плыло перед глазами. Люди, которые пытают нелюдей и смотрят, как те поведут себя с людьми. Нелюди, которым предлагают пообщаться с людьми. Люди, которые попадают к нелюдям. Я почему-то четко представил их всех. Представил — и пожалел об этом.
— Она оказалась сильной. Она часами смотрела им в глаза. Мы это так и назвали — «гляделки». И ни один Евангелион ее не тронул, пока мы их слегка не раззадорили.
Я вздрогнул и с трудом остановил руку на пути к пустой кобуре. А перед глазами стояли холсты Майи.
— Майе удалось сбежать. К сожалению, планета не была режимной, так что…
— И почему же вы ее не нашли? — спросил я, буквально проталкивая воздух сквозь перехваченное горло. — Она же открыто нанималась после бегства? Да, скрывалась, но…
— Мне неизвестна политика руководства, Икари.
Сука.
— Какую информацию узнала Ибуки?
— Не могу сказать.
— Это после всего-то, что вы мне тут наговорили? — я поднял брови. — Да вам лет пятнадцать светит уже!
— За что? — удивилась Акаги. — Якобы пострадавшая мертва, базы не существует, ничего нет. Я уж молчу, что «Чистоту», куда входила Ибуки, вот-вот объявят вне закона.
Я проглотил «базы не существует», изо всех сил гася холодную ярость.
— Икари, — позвала меня профессор. — Поменьше злобы. Занимайтесь своим делом, иначе мне придется улететь с Земли. Надолго. А это неудобно.
Вдох — и выдох. Вдох — и… Вот если бы еще зубы расцепить.
— И еще одно. С информацией о Майе вас выпустят отсюда, с тем, что я могу добавить, — нет.
— У меня высшие сертификаты допроса, за нами не могут следить.
Акаги сделала длинную затяжку и выдохнула в потолок.
— Вы слишком милый, Икари. Всего доброго.
Хотелось сказать что-то злое. Хотелось сказать, что я вернусь. Хотелось пристрелить суку без всяких разговоров — а еще она своим существованием словно бы оправдывала меня. Я лишь прекратил страдания Майи, которая не могла прогнать из разума треклятых «колец Синигами».
Я словно у психоаналитика отсидел, а потому вышел молча. Зато в ушах всласть звенело.
Закрыв дверь за собой, я посмотрел по сторонам. В креслах в маленьком холле расположились юристы «Ньюронетикс» — элегантные крысы в дорогущих костюмах, все того же серого оттенка, что и стены. Неподалеку окопалась моя гвардия — взвод «виндикаторов», и даже бронированным глыбам тут было неуютно. Я хотел было оторваться на вставших мне навстречу адвокатах, — их лиц я по-прежнему не воспринимал, — когда обнаружил в коридоре еще одно действующее лицо.
Гендо Икари спускался на этот этаж офиса по широкой лестнице.
Я понял, что разглядываю говнюка, а он — меня. Я так и не понял, кто победил в гребаных гляделках, но вряд ли мой отец вспотел от напряжения, когда отвел взгляд и просто прошел мимо.
Крупные капли стелились снаружи по стеклу машины. Снег так и не перерос в метель — мой ховеркар неспешно плыл в струях промозглого ливня. Музыку я выключил к чертям, но в голове упрямо крутился утренний мотивчик: мягкий, тоскливый. Я скосил глаза. На пассажирском сиденье лежал пакет с довоенным каталогом пивных сортов.
Я смотрел на эту подарочную упаковку и понимал, что грёбаный день надорвал меня.
Признание Аски. «Я теперь буду хуже к тебе относиться».
Признание Рей — и горячее тело в моих объятиях.
Квартира Майи — картины и фотографии. Судьба пешки.
Слова Акаги. «Вы слишком милый, Икари».
И теперь я просто ехал на день рождения начальницы. Где буду пить газировку и рассказывать. Рассказывать и пить газировку.
«В задницу газировку. Нажрусь», — решил я. Ну, переживет меня Аска. Я не обижусь.
Глава 17
Как-то мне плоховато думалось — говорилось хорошо, а думалось неважнецки. Оно, конечно, и не такое бывает, если уложить самую малость спиртного поверх лекарств, но все равно, странно это. Я погладил нагревшийся стакан пальцем и в который раз осмотрел окрестности: народ потихоньку расползался, и от меня отстали. Все, кому было интересно послушать об этом деньке, послушали, поздравили Мисато-сан, отоварились выпивкой, похихикали.
Я давно не был на таких мероприятиях, и ничего, видимо, не потерял: скука, натужное веселье и пойло — никакого праздника жизни и близко нет. А разгадка на поверхности: профессионалы не умеют фальшивить — тем более, те профессионалы, которым положено вроде как любить жизнь. Я поглаживал стакан, тонул все глубже в мягчайшем диване и в упор не понимал, чего не хватает этим именинам. Нет, понятно, что деловитость никуда не денешь: вон, новорожденная даже на мой подарок едва взглянула, сразу утащила на балкон допрашивать. Понятно, что все тут одиночки, что я сижу на сборище коллег, которые как бы не совсем коллеги. Сослуживцы ведь не бывают такими: я его рожу каждый день вижу, но ничего о нем не знаю. Или бывают? Я читал досье Макото, например, но что я могу сказать о человеке по имени Макото Хьюга? Правильный ответ: «Да на кой мне вообще сдался человек Макото Хьюга?» Логично сделать следующий шаг — к признанию, что такие посиделки даром никому не нужны. Хотя, что это я размечтался? Заведено ведь так. Традиции абсурдны и нагло прут против очевидностей, говорим же по-прежнему: «Она родилась», — хотя современные люди давно уже появляются на свет таким изощренным образом, что трупик эволюции подергивается в гробу.
Короче, все тут одиноки и несчастны, а я хочу спать. И вообще: где там еще выпивка?
— Икари, ну-ка, помоги.
Я поднял глаза. Капитан, наклонившись, двумя руками взялась за столешницу и вопросительно смотрела на меня. Была капитан в белой блузке, на ее шее по-прежнему болтался «именинный» крестик. И какое-то такое у нее лицо, что я враз отставил стакан и, проглотив шуточку, встал. Наверное, это лицо человека, у которого удался день рождения, но вот жизнь не удалась.
— Куда тащим?
— Сюда, к стене.
Я двигал стол, смотрел на помаргивающие цифровые фото-рамки, и соображал, что я тут остался последним гостем. Неудобно-то как.
— Это «ангел».
— А?
Мисато-сан смотрела на ту же фотографию, что и я. Женщина, ссутулившись, сложила руки под грудью и походила на саму себя, только с вытащенным стержнем. Глаз я ее сейчас не видел — и слава небу, полагаю. На фотографии был малый корвет, старый и потрепанный, да и самой фотографии — лет и лет. Огромная машина входила в ионосферу планеты, не отключив маршевых двигателей, и планета неожиданно подарила ей величие — огромные отраженные разряды бушевали вокруг корабля, расходясь прекрасными перистыми крыльями.
Убийственная красота.
— Через минуту «Дориан Грей» свалился на Аракаву.
Ах вот что это такое… Я никогда еще не видел этого фото — фото первого «ангела». Первого корабля, который принес на Землю взбунтовавшихся Ев. Синтетиков тогда и на Земле держали, но это был первый бунт, пришедший извне, — и пришел он во всем, мать его, великолепии. Среди беглецов не оказалось никого с навыками пилотирования, команду они, похоже, порешили, и крылатая звезда накрыла родной городок Мисато Кацураги.
Ну, это знали многие, если не все знакомые капитана. Как новорожденную Ми-тян увезли в Токио-3 оперировать легкие — в их сраном купольном городишке с такими патологиями не выживали. Как «Дориан Грей» испарил Аракаву в один момент. Словом, как тридцать девять лет назад Кацураги стала «счастливицей». Я даже видел тот старый сюжет, где под печальную музыку взахлеб рассказывали о малышке, покинувшей обреченный город за полчаса до катастрофы. На везение там намекали. На счастливую звезду и парад планет, на провидение долбаное.
И мне тогда еще подумалось: да вертел я такое счастье.
«Печальный у вас праздник, Мисато-сан».
— Это, кэп. Пойду я, а?
Кацураги пятерней убрала челку с глаз, портя офигенно дорогую прическу, и взглянула на меня:
— Ага. Давай на балконе по кофейку еще — и пойдешь.
Я кивнул, и мы разошлись: хозяйка на кухню, я на балкон. По пути под ноги лез всякий праздничный хлам, хорошо хоть пьяных тел не наблюдалось. На балконе были кованые перила, был город, был мелкий реденький снег. Мисато Кацураги — она из тех, кто не любит себя обманывать. А могла бы панораму на довоенные пейзажи настроить. Или на райскую колонию какую-нибудь.