— Кильви-и-и! — отозвалось где-то вблизи, будто за яром, с полей.
И через минуту над головой Володи раздался резкий свист широких крыльев.
В неверном свете неясными тенями закружились лебеди над Каясаном.
Одна пара, потом другая. Улетали вдаль, подлетали близко, словно высматривали, нет ли где поблизости единственного врага их — человека. Володя прижался к обрыву — черный на черном, — незаметный, весь горел от возбуждения.
А белая полоса на востоке ширилась. Свист утиных крыльев слышался рядом. Возле ближних камышей плавали утки — стреляй, попадешь. Но Володя не думал о них. Лебеди, только лебеди…
Тяжелый всплеск взбурлил воду где-то недалеко, за камышами. Темные круги на воде змеями поползли на свет. Утки закачались на волнах.
— Кильви-и-и!.. — крикнули с неба.
— Кильви-и-и!.. — отозвалось из-за ближних камышей. Рядом. Вот здесь.
Володя приложил ружье к плечу.
Вода в полынье стала белой, а камыши — как черные тени.
Лебеди плыли где-то недалеко и нежно переговаривались.
— Ган-ган-ган?.. — спросил один.
— Ган-ган-ган, — ответил другой.
И вот, как видение, из-за черных камышей на белую воду выплыла сперва одна большая птица, и за ней, почти рядом, другая. Утки юрко уплывали от них. И казались маленькими-маленькими. А птицы плыли важно, повертывали чутко головы на стройных шеях.
Это были лебеди.
Володя высмотрел прицел, крепко пригнал ружье к плечу и нажал спуск. Сноп огня и гром оглушили его. Все пошло кругом. Будто во сне, он видел, как один лебедь взмахнул крыльями, поднялся и понесся вдаль, а другой метнулся в камыши. Отчаянный плеск раздался по воде. Это бился раненый лебедь.
Володя выскочил на яр, и оттуда видел, как за камышами, крутясь по широкой полынье, бился лебедь. Он вытягивал шею, взмахивал крыльями, пытаясь подняться, но, бессильный, плыл дальше от берега.
Володя выстрелил еще раз, но лебедь был далеко: дробь кучей упала ближе его и взбурлила воду. На озере стон стоял от криков всполошившейся птицы.
В первую минуту Володя хотел раздеться и вплавь пуститься за раненой птицей, но спохватился скоро: ведь лед и снег кругом…
А по берегу шли. Папа, дядя Митя и с ними собаки…
— Скорей! Я лебедя убил! — отчаянно крикнул Володя.
— Не ври! — откликнулся дядя Митя.
— Ей-богу. Скорее идите…
Около Володи закружились собаки… Теперь кругом светло было. Небо горело — ждало солнца. И на розовой воде, уплывая от берега, виднелся раненый лебедь.
Папа и Митя стояли как врытые.
— В самом деле лебедь… О-го! Да ты молодец. Вот не ожида-ал, — протянул папа.
— Раненый. Не уйдет. Все одно полынья небольшая. Достанем, — отрывисто сказал дядя Митя, — надо взять лодку.
По его отрывистым словам Володя сразу понял, что дядя волнуется, может быть, завидует. «На Каспий ездил нарочно — и неудача…»
— Смотрите, он у закрайка и хочет выбраться на лед, — волновался Володя.
В самом деле, раненый лебедь доплыл до закрайка льда и попытался забраться на него. Раз сорвался, другой. Выбрался наконец и с трудом пошел. Потом широко взмахнул крыльями, распустил их так, что каждое перо было видно, вот-вот взлетит в самое небо… И… лег. Было видно, как он судорожно вытянул ноги и шею… Пронзительно крикнул. Потом подвернул голову под крыло и так остался лежать.
— Кильви-и-и! — раздалось с неба.
— Сядьте, сядьте, — испуганно прошептал дядя Митя.
Все трое присели.
— Кильви-и! — повторился крик.
И лебедь — огромный, белый, чуть розовый в лучах нового солнышка — пролетел над головами. Три ружья уставились в него, но промолчали. Лебедь закружился как раз над тем местом, где лежал его мертвый товарищ. Он звал. Раз он совсем близко подлетел к воде, крикнул, наддал и взвился, ушел почти из видов.
— Ну, Володя, ты жди его. Бей влет. Он не улетит долго. Лови его. А мы пойдем. Во будет счастье, если убьешь и другого…
— А вы?
— А мы пойдем. Вот, видишь, Василий манычи расставляет. Мы из камышей будем уток бить.
Вдали по полынье плавал Василий, расставляя манычи — деревянных уток.
— Вот туда бы теперь добраться. К убитому.
— Как доберешься. На лодке? Он увидит — не подлетит.
— Кое-где охотятся так: пристраивают на столбе бочку, садятся в нее и ждут…
— Ну, это все не про нас.
— Однако Володя-то. Я всю жизнь за лебедями гоняюсь — и неудачно. А он пятый раз на охоте — и вот тебе.
Дядя похлопал Володю по плечу и засмеялся.
— Ну, пойдем, пойдем, пусть его сторожит. Ни пера ему, ни пуху.
Папа и дядя пошли, Володя остался. Он следил за лебедем, не спуская с него глаз.
А лебедь удивлялся: «Почему товарищ не летит?»
Раз, два, три, пять, десять, пятнадцать раз он скрывался из видов — за дальний лес улетал и опять возвращался к Каясану, спускался низко-низко, медленными взмахами крыльев, держался почти на одном месте — весь белый, как причудливое облачко, — и кричал призывно:
— Кильви-и-и!..
И опять уносился прочь, словно ждал, что мертвый товарищ поднимется, так же расправит широкие крылья и помчится за ним. Но тот лежал неподвижным, измятым комом, лежал на издырявленном льду и не откликался.
Лебедь опять сделал круг. Володя прицелился и выстрелил.
Лебедь наддал и помчался, как ураган, прочь… И с полчаса не показывался.
Далеко слышалась стрельба. Это папа и дядя били уток.
Володя соскучился. Ему было досадно, что те стреляют. И хотелось скорее достать убитую птицу, чтобы похвалиться.
Он пошел к избушке.
Веста, Каро и Волчок, с выпачканными грязью ногами, бегали по берегу. Дед возился у избушки. Папа и дядя на лодке сидели в камышах… Ехать сейчас за лебедем отказались.
Володя вернулся и только подошел к яру — остановился, удивленный: на льду возле убитого лебедя сидел живой.
Володя, крадучись, спустился под яр и, сжимая ружье, стал ждать.
Лебедь ходил кругом возле мертвого товарища, наклоняя голову, и звал нежно-нежно:
— Ган-ган-ган…
Отойдет немного, что-то забормочет, забормочет, оглянется, крикнет, махнет крыльями. А тот все лежал неподвижно, как камень в степи. Володя замер.
Лебедь замахал крыльями, побежал по льду, мелко семеня ногами, оглянулся. Нет, не бежит за ним мертвый товарищ. Лебедь вернулся к нему, опять закружился, опять стал звать.
Теребил его клювом, поднял его голову, отходил немного и спрашивал:
— Ган-ган-ган?..
А тот молчал.
Наконец лебедь поднялся в воздух и тоскливо крикнул:
— Кильви-и-и!..
И пролетел низко, как раз над тем местом, где сидел Володя. Будто ему было теперь все равно, убьют его или нет.
Володя не выстрелил. Странно: ему было жаль тоскующей птицы. Он положил ружье возле себя и долго сидел неподвижно.
Пришел дед Василий с собаками.
— Сидишь? — улыбнулся он.
— Сижу.
— А где же другой-то лебедь?
— Улетел.
— Ну, жди, жди. Он прилетит. Обязательно. Все равно не отстанет, пока этот лежит там.
Он ткнул кривым пальцем на озеро, где лежал убитый лебедь. Володя промолчал.
Дед потоптался, повздыхал, пошел дальше.
— Кильви-и-и! — крикнуло недалеко.
Опять он. Теперь в его крике слышались слезы.
Он покружился низко над убитым, еще раз позвал и медленно стал подниматься к небу. Время от времени он звал. Он поднимался все выше, выше. Володя следил за ним неотрывно.
Вдруг лебедь остановился в воздухе. Крикнул раз, другой и, сложив крылья, бросился вниз. Белым комом мелькнул он над озером и упал на лед возле убитого. Сверкающие льдинки и куски снега брызнули во все стороны. Резкий свист пронзил воздух. От закрайка льда пошли круги…
Лебедь не шелохнулся и казался смятым комом ваты.
Крича, как безумный, Володя побежал по берегу.
Через час приехали папа и дядя на лодке и достали обоих лебедей. Когда их, окровавленных, окоченелых, положили на берег, Володя отвернулся. А дядя восхищался:
— Вот это птицы. Смотрите, по полпуда каждая. Вот это добыча. Ай да Володя…
Папа подошел к Володе.
— Ну, герой мой, поздравляю. Но ты как будто грустный?
У Володи дрожал подбородок.
— Я ничего, — с трудом сказал он. — Впрочем, знаешь, папа…
— Что?
— Мне жаль…
— Кого? Лебедей?
— Да, лебедей. Мне все вспоминается, как он звал. Будто плакал.
— Конечно, плакал, — подтвердил дед Василий, — как же не плакать? Всем жить хочется. А этот, вишь, как товарища любил, аж сгубил себя… «Раз тебя нет, и я не буду жить». Это надо понимать.
Володя отвернулся.
— А ты брось, — сказал папа, — какой ты охотник после этого будешь? Ты гордиться должен своей удачей… Да ты, никак, плачешь? Вот тебе на. Володя, что ты? Ах, чудак. Ну, перестань же…
1922
В РОДНЫХ МЕСТАХ
В самый канун вознесенья, этак в обед, пришел в Терново чужой старик — высокий, суглобый, худой, в сером картузишке «шесть листов одна заклепка», седая борода во всю грудь.
Идет и палкой важно подпирается.
Ребятишки переставали играть, когда старик проходил мимо, смотрели на него с удивлением: «Чей такой?» Никогда такого старика не видали.
А старик шел неторопливо и будто раздумывал: в какую избу завернуть? Возле избы Перепелкина он остановился и палкой постучал в окно.
Бабушка Груша вышла к калиткам. Старик не видел ее и опять в окно палкой: тук-тук.
— Тебе кого?
Старик оглянулся. Бабушку словно толкнул кто: она замоталась, закланялась, точно ветка осенняя.
— Ваше… ваше сиятельство. А-а, батюшки!
Старик засмеялся.
— Узнала? Ну, и хорошо. Где муж-то твой? В поле? Ну-ка, сбегай за ним.
— Сию минуту, ваше сиятельство. В избу-то пожалуйте. Господи, а мы-то думали, что и на свете вас нету совсем. Говорили у нас, что вас пристрелили как собаку, извините. Да где же кипаж-то ваш?
Старик, подымаясь на крыльцо, забурчал недовольно: