– Ты свой выбор сделала, Женюра, а я сделал свой, и другого не будет… У меня была дочь, теперь её нет… У тебя был отец, но вместо него теперь будет муж… Пускай каждый из нас останется при своём…
Слова эти докатились до сознания не сразу: сначала они недолго постояли в воздухе, возле самого уха, не проходя в голову, и только после этого стали медленно заползать вовнутрь, так же неспешно обращаясь в смыслы, слово за словом: сказал – отрубил, ещё сказал – ещё отрубил. И только когда последний из них достиг её рассудка, Евгения Адольфовна, вздрогнув, вновь собралась с мыслями… она пока не знала, какими словами ответит отцу, но в любом случае, сделать это было теперь невозможно: из трубки доносились короткие гудки… Всё было кончено.
Разговор этот Насте довелось услышать целиком, от начала и до последнего слова, выкрикнутого на ту самую, отцовскую, сторону. Она бы, может, и не пришла послушать, кабы Евгения так не усилила голос, почти до вышнего крика, когда ей дали этот заказной разговор. А там, ясное дело, был отец её, раз «папа-папочка», тот самый художник от того самого Бога. Видно, не задалось у них, судя по словам её, разладилось что-то. Само по себе такое дело не было для Насти ни плохим, ни хорошим – вопрос чисто семейный. Одно кольнуло – про бракосочетание. Она знала, конечно, что жиличка будет хозяину женой, это и не скрывалось с самого начала. Но всё же потихоньку надеялась, что затея эта пустоголовая как-то разладится сама, рассыплется через время общего проживания, вернётся к прежнему упорядоченному виду, и всё пойдёт, как шло раньше: в тихости, строгости и верной службе до конца дней. Но, услышав, что уже приглашают, закручинилась конкретно, имея верный факт. Просто так болтать не станет Женя эта, если отцу родному такое промолвила. Значит, правда, конец близится привычной жизни и надеждам на достойную старость при доме.
Обождав с полчаса, пришла к ней, присела на стул возле её стула, спросила, сделав скорбное выражение:
– Всё там у вас в порядке, Евгенечка? А то вы так волновались, что мне показалось, случилось чего. Может, в аптеку надо? А то я сгоняю, только пошлите.
– Спасибо, милая, ничего не нужно, – выдавила из себя Евгения Адольфовна, и Настасья поняла, что даже эти слова дались ей с трудом. – Идите к себе, пожалуйста, я пока одна побуду, ладно?
Ну она и пошла, не зная, огорчаться хозяйкиной беде заодно с ней, или же пустить беду её на самотёк и жить, не замечая, что она есть.
Вечером горечь Женина несколько поутихла. Вернулся Павел, она ему рассказала, почти дословно. Тот помолчал, потом сказал, обняв:
– Не печалься, обойдётся. Дай срок. Его, видно, крепко задела моя личность: наверняка придумал себе, что его дочь вступает в сделку с дьяволом, не меньше того. Давай пока оставим это, потом будет видно, нельзя загонять себя в безвыходный тупик. А отец твой, Адольф, или очнётся рано или поздно, или… так и не проснётся. А раз так, стало быть, и пускай. Не расстраивайся, милая, тебе нужно иметь хороший цвет лица, у нас послезавтра свадьба, нас распишут – негромко, правда, – но всё уже договорено. А потом улетим на три дня в Евпаторию, покажу тебе наш новый ЦУП – Е, тебе как жене Главного конструктора теперь по рангу положено знать, что и как творит твой благоверный, иначе будешь думать, что вроде как от безделья мотаюсь туда, цветочки запрещённые собирать и раздаривать их потом посторонним дамам.
Жене и на самом деле после того, что ей сказал Царёв, стало полегче. Хотя никогда и не сомневалась, что намерения с его стороны самые серьёзные: так уж устроена была, про всё хорошее угадывала лучше, чем про плохое, к тому же успела проскочить, не столкнуться с гадким. «А вот папа, наверное, не успел, – подумала она, – в какой-то момент жизни заразил себя чем-то ужасным, отвратительным, неизживным, какое до сих пор простить не может этим».
22
Ни свидетелей, ни платья белого, невестинского, не было в помине. Да и не было для обоих в том нужды. С этим человеком всё было не так, как бывает у других, она это прекрасно сознавала. Он уже изначально сделан был из иных, неземных каких-то материалов, не предполагающих соединения в одном объёме размером с человеческую личность такого количества химических и умственных элементов сразу. Сказал, к чёрту все эти холодцы, хрены, звоны, давленые улыбки, бодрые слова напутствий – просто улетим отсюда, а там уйдём в горы, к эдельвейсам, и будем смотреть в небо, нам оттуда должны подмигнуть, точно знаю. Это и будет наша свадьба. А захочешь, оставлю тебя потом на любой срок у моря, только скажи, а соскучишься, устанешь отдыхать, пришлю за тобой самолёт. И плевать на остальное, я заслужил и тебя, и самолёт этот.
Их подвезли на чёрной машине к расположенному особняком неприметному зданию без вывески, проводили по неглавной лестнице на второй этаж, после чего завели в небольшой зал для конференций и оставили одних. Через пару минут появилась тётка серьёзной наружности, в крупных роговых очках и костюме джерси. На голове у неё возвышалась сложносочинённая башня, исполненная из туго обвитого фальшивой косой шиньона. Пока тётка шла к столу, где уже были разложены необходимые для регистрации брака атрибуты, башня смешно покачивалась, и оба они не смогли сдержать улыбки. Сама же тётка вид имела торжественный. Наверняка ей дали понять, что церемония эта особенная и чтобы не затягивала с ней. А уж о присутствии посторонних речи вообще не идёт – всё по специальной процедуре, кратчайшей. Заодно попросили, чтобы без дежурных напутствий. Она поначалу рот открыла от изумления, но ей сунули в физиономию удостоверение бордового сафьяна с золотым тиснением, и она тут же всё поняла. Сказали, привезём – увезём, будьте готовы, и вот вам все данные на брачующихся для подготовки свидетельства.
Всё прошло, как обещали. Тётка улыбнулась молодым вымученной начальственной улыбкой, на всякий случай, поскольку совершенно не в состоянии была даже прикидочно оценить, кто же они такие и каков их служебный ранжир, этого пожилого и его девчонки. Затем пригласила обоих к столу, покрытому алым для пущей торжественности. Они оставили каждый по подписи: кольца, решили, – потом, если такое вообще понадобится, – и поцеловались быстрым коротким чмоком: даже такую малость не хотелось выносить на посторонних. Всё, на этом церемония завершилась. Загсовскую начальницу выпроводили за дверь, их же провели другим путём, снова неглавным. Их общий чемодан, заранее собранный, уже был в машине, и они оттуда же, не заезжая домой, уехали на аэродром, где их ждал его самолёт.
Они прилетели в район Симферополя, хотя могли приземлиться на военном аэродроме, ближе к конечной точке своего короткого путешествия. Оттуда на вертолёте оставалось бы уже совсем чуть-чуть: с десяток минут на всё про всё, и они – в Центре дальней космической связи. Однако Женя посмотрела на мужа так, что Павел Сергеевич сразу понял, и уже через пару минут экипаж самолёта был переориентирован. Те связались с аэродромной службой авиабазы «Гвардейское», им дали зелёный свет, и они сели в 13-ти километрах от Симферополя. Машина ждала их на поле. Женька, поражённая тем, как лёгким усилием её мужа, практически незаметным для окружающих, моментально решаются любые дела, всё же не забыла справиться и про своё:
– Так мы надолго сюда, Пашенька?
– У нас три дня, – отозвался Царёв, когда они, миновав примыкающую к аэродрому промзону, уже неслись по трассе от Симферополя в направлении Евпатории. – Один из них твой, целиком, два – мои, – он почесал нос и улыбнулся, – но если получится, отщипну от каждого ещё по кусочку в виде дополнительного свадебного презента.
– А с основным как? – не растерялась Евгения Адольфовна, засмеявшись. – Или основной – это ты сам, так следует понимать?
Царёв притянул её к себе, на этот раз слишком крепко и как-то совсем уж по-дружески. Но ей всё равно было приятно. «Хорошо бы стать ему ещё и другом, а не только женой, – подумала она, – это, наверное, было бы вершиной отношений с таким человеком, как Павел Сергеевич». Она, конечно, старалась называть его так, как обращаются к близким людям, но получалось у неё это неважно: имя в паре с неизменным отчеством рвались вперёд, подменяя собой короткие «Пашенька» или «Паша». Пропасть, с самого начала существовавшая между ними, всё ещё давала о себе знать всякий раз, когда она, преодолевая смущение, демонстрировала на людях их узаконенную отныне близость.
– С основным? – переспросил он. – Будет и основной, но несколько позже, когда вернёмся домой.
Вскоре после того, как они проскочили курортное местечко Саки, по левую руку открылся долгожданный вид на море. Женя увидала и ахнула. Она, впервые за всю свою провинциальную жизнь в казахстанской степи по-настоящему вырвавшаяся на свободу, долетевшая, наконец, на огромном, совершенно пустом самолёте Главного конструктора до этого фантастического Чёрного моря, задыхающаяся от счастья, от того, что всё это случилось с ней, к тому же не во сне, а совершенно наяву, и что рядом он, гений и одновременно любимый муж, и что теперь так будет всегда, пока смерть не разлучит их, смотрела из окна ставшей уже привычной чёрной «Волги» на красоты, раскинувшиеся перед её глазами, и продолжала не верить всему, что сейчас окружало её: этой безумной в своей нереальности морской панораме, этим звукам южной жизни, этим чумовым, неведомым ей прежде запахам солёного свежего ветра, этому светлому безоблачному небу, так не похожему на их степные небеса… – всему, с чего начиналась теперь для неё новая, полностью другая жизнь.
Прежде чем устроиться в служебной гостинице, он провез её чуть дальше, в приморский равнинный район, ему страшно хотелось, чтобы она своими глазами взглянула на чудо, на их радиотехнический комплекс.
Всего их было три, этих громадных параболических антенн, каждая площадью в тысячу квадратных метров. Супруги вышли из машины, и он указал рукой на ближнюю, центральную. Две другие торчали не менее футуристическими сооружениями примерно в километре от этой.