Она же первое своё настоящее счастье испытала не так, но тоже в 61-м, в августе, шестого числа, когда, уже будучи зачисленной, осталась в общежитской комнате одна, чтобы первый раз за всю свою короткую жизнь переночевать самостоятельно, вдали от папы. Впереди была длинная потрясающе интересная жизнь, и потому она, как сумасшедшая, прыгала на панцирной сетке своей будущей кровати и орала не своим голосом, так что прибежала комендантша и сделала выговор, тоже первый в жизни. Но строгим он всё равно не получился, потому что в эту же минуту по радио торжественным голосом начали передавать о том, как только что в Советском Союзе успешно осуществлён очередной запуск космического корабля «Восход-2» с человеком на борту. И это был Второй, но только она ещё не знала, что этот Второй – его.
Во Владиленинск Царёвы вернулись по отдельности, он всё же уговорил её остаться на какое-то время. Она и сама, вкусив крымских наслаждений, была не против, если на то пошло, да только истекал отпуск – с этим-то как?
– С этим не суетись, – коротко, как отрубил, ответил он, – я уже уволил тебя, так что с этим всё улажено.
– Как это? – удивилась Цинк, – я же ничего не писала, к тому же мне ещё, как минимум, два года отбывать у тебя на службе, я же по распределению. А закон?
– Вот я тебя и перераспределил в домашние хозяйки, – отшутился он, – по моему личному закону и твоему собственному желанию. В общем, не дёргайся, Женюра моя, купайся, ешь от пуза и наслаждайся жизнью. Ты мне нужна здоровая и счастливая, иначе кто каталку возить будет, об этом подумала?
К ней приставили человека: она просто должна была вовремя сообщать ему о передвижениях и планах; он же, в свою очередь, делал так, чтобы то и другое реализовывалось как можно приятней и безопасней.
Возвращалась Евгения Адольфовна на том же самолёте, за компанию с группой каких-то специалистов. В квартиру ворвалась счастливая, загорелая, пахнущая югом, солью, морскими ракушками, а ещё этими немыслимыми татарскими пирожками, обжигающими рот, как солнце эдельвейсовы волоски. Развернула пакет, вывалила на тарелку, Настасью обняла, поцеловала в щёку, сказала, смеясь:
– Пробуй, милая моя, – съешь вместе с пальцами, обещаю, они ещё, наверно, остыть не успели до конца, их горячими брала, руки едва себе не обожгла.
Настасья взяла, разломила, откусила. Было и на самом деле вкусно, остренько и непонятно из чего, но также и огорчительно не меньше, чем вкусно: видеть такую неприкрытую хозяйкину радость, требующую, как ей думалось, хотя бы из простых приличий некоторой сдержанности перед прислугой, было неприятно. Однако виду Настасья не подала, просто приятно покивала головой и поинтересовалась:
– Воду-то наливать? Мыться с дороги или как?
Ей и с Женей было плохо, и без неё невесело. Что касалось дел обычных, житейских, каждодневных, то с ней выходило как-то бодрей, чем весь день целиком проживать одной без никого, ожидая в любую минуту прихода Павла Сергеича. А эта, молодая, и музыку красивую подберёт из той, что у них в спальне имеется, и запустит так, что слышно на полную катушку и достаёт нежным и приятным до ушей даже на краю коридора и в кухне. Или, например, затеет книжку почитать и позовёт, – иди, мол, Настенька, если делами не занята, я тебе вслух кусочек один прочитаю, послушай, как написано невероятно, ты только вдумайся, сразу всё сама увидишь, будто это прямо сейчас происходит, а ты мимо шла. – И читает, допустим, такое:
«Вишь ты, вон какое колесо, – сказал один мужик другому. – Что ты думаешь, доедет это колесо, если б случилось, в Москву, или не доедет?“
«Доедет», – отвечал другой.
«А в Казань-то, я думаю, не доедет?»
«В Казань не доедет», – отвечал другой.
Этим разговор и кончился. Да ещё, когда бричка подъехала к гостинице, встретился молодой человек в белых канифасовых панталонах, весьма узких и коротких, во фраке с покушеньями на моду, из-под которого видна была манишка, застегнутая тульскою булавкою с бронзовым пистолетом. Молодой человек оборотился назад, посмотрел экипаж, придержал рукою картуз, чуть не слетевший от ветра, и пошел своей дорогой…»
– Ну как тебе, понравилось? – спросила новая хозяйка и поглядела на домработницу, ожидая ответа.
– Так там про телегу, – честно не поняла вопроса Настя, – и про мужика, какой шёл себе да шёл, а после обернулся просто и дальше пошёл, куда направлялся, и чего с того, соль-то сама в чём у них там?
В ответ Евгения рассмеялась и пояснила:
– Просто очень выразительный язык, сам по себе, понимаешь? Раньше я этого не замечала, просто не обращала внимания, следила за развитием действия, а теперь как бы докатилась и до меня эта бричка, вроде как колесом на ногу наехала и придавила так, что мозги по новой зашевелились. Ну и захотелось просто поделиться с кем-нибудь, извини, что дёрнула тебя от дел. – И тут же предложила, и Настя видела, что она не притворничает: – Может, помочь чем, ты скажи, я с удовольствием, мне иногда даже нравится прибираться, я ещё когда в Каражакале жили, то убиралась всегда сама в бараке у нас, ни дедушке не позволяла, ни папе.
«Вот и жила б себе дальше в своём Каркажале, – подумала тогда Настасья, – а то приезжают сюда пигалицы разные только головы людям морочить да с пути сбивать…».
Но и зла большого тоже не получалось на неё обрушить, всё же эта цинковая Евгения больше была правдошной, не притворной, и как ни старалась Настасья убедить себя в обратном, не получалось у неё, – рассыпалась шаткая пирамидка, в самом низу которой располагалось то, какое виделось дурным и неудобным для жизни, сверху же – остальное, доброе и устойчивое, которое, как ни пытайся, уже было с головы не свернуть. Вот и выходило, что чаще переворачивалась пирамидка та с головы обратно на ноги. Ну а если подбить серёдку, то по большей части всё же оставалась непонятка: то – так, а то вдруг вроде бы и по-другому, не настолько болезненно и обидно против прежнего.
А ещё погодя всё поменялось. Для каждого из них, но по-своему. Женя в тот день уехала на бывшую работу, передавать дела другой чертёжнице, что пришла на её место. Ну, и трудовую забирать, как водится. Там её и прихватило, в кадрах. Скрючило так, что еле добежала до тамошней уборной. Где и провела минут пятнадцать, пока не отпустило: тошнило не переставая, и крутило изнутри, всю, казалось, целиком.
Вечером рассказала мужу; тот сразу позвонил кому надо, и уже рано утром, едва засветлело, нужный человек был на месте, у них на квартире – охрана снизу провела, предварительно проверив документы. Терапевт был из местных, но лучший, хотя и без опыта работы в условиях нормально населённого города. Тем не менее, оказался довольно опытным диагностом, сразу же сказал и как в точку попал. Спросил, что, мол, у вас, Евгения Адольфовна, по части месячных, какая картина наблюдается на сегодня?
И она поняла сразу, как только спросил. Отчего-то до этого дня ей такое в голову не приходило, что она вдруг ни с того ни с сего станет матерью. Наверное, это из-за того, решила она уже потом, размышляя на эту тему, что их с Павлом Сергеевичем любовные соединения она никогда не рассматривала как способ закрепить себя в новом статусе царевны. С самого начала, кроме любви и уважения к Царёву, происхождение которых она могла легко и убедительно себе объяснить, присутствовало в их отношениях и нечто другое, воздушное какое-то, неземное, что не сразу удавалось ухватить мозгами. Вероятно, мешало ощущение небожительского устройства в этом человеке, который всё ещё почему-то не стал реальным наместником Бога на земле, но как бы уже и перестал быть обыкновенным смертным, имеющим заодно и туловище, похожее на всякое мужское. Потом, спустя несколько дней после той первой ночи, она поймала себя на мысли, что даже её собственное тело на стадии их первых слияний подчинялось ей с усилием, преодолевая сопротивление, о чём она поначалу не догадывалась, но присутствие которого ощутила задним умом, перебирая по секундам все их совместные ночи.
Было чуднό самой: она даже не сумела ответить доктору на самый незатейливый вопрос насчёт её последних женских дней, хотя бы приблизительно. Тот, признаться, несколько удивился подобной бесконтрольности, но вместе с тем дал единственно верное предписание. Впрочем, мучиться относительно своего безоглядного поведения Жене всё равно не пришлось, уже через сорок минут это просто стало ненужным: гинеколог, к которой её отвезли сразу по убытии терапевта, улыбнулась вежливо и фальшиво, как обычно привечают жён начальственных персон, и поздравила, не снимая с лица всё той же искусственной улыбки, – беременны, беременны вы, товарищ Евгения Адольфовна Цинк.
Царёва привезли под утро, до этого времени работал, и все безостановочно вламывали вместе с ним: предстоял очередной запуск, однако в функционировании стартового комплекса вновь выявились неполадки, досадные, в каком-то неясном звене, причём не в первый раз, но всё на том же месте. Раньше грешили на саму систему управления, на сбой одного из приборов: оказалось дело в другом, ошиблись разработчики циклограммы. Он поручил «прохлопать» всю систему, от и до, вхолостую. Сделали, и обнаружилось в итоге – этот чёртов разгонный блок: был необоснованно заужен интервал поворота гидростабилизированной платформы, что, как следствие, могло привести к выведению космического аппарата на нерасчётную орбиту. В общем, пока не добрались до причин, никто в эту смену комплекс не покинул. И только одно обстоятельство спасло циклограммщиков от смертельного разноса – позвонил «сопроводитель» Евгении Адольфовны, попросил соединить лично и сообщил новость, которую выудил из врачей сразу же, как только Женя покинула кабинет гинеколога.
Он прилёг рядом, стараясь не потревожить её этим предутренним появлением, но она его всё равно услышала. Однако виду не подала и глаз не разомкнула, решила припасти новость до того момента, когда муж обретёт нужную форму, отоспавшись и придя в себя после нервной и неподъёмно тяжёлой смены.