– Вот высадимся когда, попрошу для неё кусочек лунного грунта доставить, но только не от автомата, а чтоб, скажу, руками забирали, лично попрошу кого-нибудь из орёликов своих.
Дальше жизнь их пошла, мало отличаясь от той, которой живут счастливые родители, когда на глазах у них нормально растёт и правильно, без любых видимых отклонений, набирает вес здоровенький и ужасно улыбчивый ребёнок. Настасья, одолев первые удивления от этой маленькой, появившейся в доме как ещё один царёв подарок, вскоре уже иначе, как и на самом деле, подарком для себя девочку не рассматривала. Когда-то жизнь обделила Настасью, обойдя её сбоку: оттого, наверно, маленьких вокруг неё не имелось никаких и никогда. Мать родила её одну, к тому же так и не смогла потом что-нибудь вразумительное донести ей насчёт чьего-либо отцовства: больше отмахивалась или просто прижимала к своим тяжёлым материнским грудям.
Домишко располагался в голой степи: полустанок, обслуживающий проходящие составы, кроме пары утлых строений, угольного склада да водокачки, не имел более ничего, за что можно было весело зацепиться глазом, какие уж там деточки, у кого? Играла всё больше в камушки, подсыпала их под колеса паровоза и ждала, как выстрелят они после крошкой. Учиться стала – за пять километров, ногами, в село: уставала так, что падала – оттого и ученье шло не в радость, а то бы, глядишь, и сама теперь инженерила, может, где, а не в работницах состояла или бетонщицей в те никчемные годы. В общем, всему обучались вместе с Евгенией. То обернуть надо, пелёночкой, помягчей, и чтобы сухая вся была. Сосочку подсунуть, когда выпадет, одеялко поправить, слюнявчик под кашку не забыть накинуть, ночью лишний раз подняться, глянуть, как сопит и не надо ли чего, кроме того, что и так сделали.
Сначала трудновато было, без опыта, а потом пошло, пошло-поехало, заладилось, привыкли обе, будто заранее знали теперь, какое дело сделать: даже, бывало, что и не сталкивались у кроватки, чуяли одна другую за квартирную версту. А время прошло, так выпросила у Евгении, чтобы уже совсем кроватку к ней перевести. Чтоб ночью вставать без никого. А они пускай отдыхают, им нужней, тем паче у хозяина снова чего-то не заладилось. Пришёл убитый, стал своей сообщать про горе это, а она тот разговор через неприкрытую в спальню дверь слыхала. А на другой день уже и по радио объявили, и по новостям диктор в телевизоре обращение зачитал голосом замогильным, что разбился живой человек, какой на корабле «Союз-1» летал, насмерть разбился, когда обратно садился, но как надо не сел, парашют не распахнулся, завязки какие-то подвели. Владимир, вроде, или Валентин, а какой, не запомнилось ей, кроме того лишь, какой портрет у него приятный на вид и мужественный, хоть и покойник теперь, ужас просто. Вот так отправят тебя неизвестно куда непонятно на чём, и Бог знает для чего, а после мёртвый вернёшься – и ку-ку.
Жалко было смотреть на Павла Сергеича – убитый ходил, хоть и живой. Почти не кушал и дома мало бывал, они там всё решали, разбирались, думали про этот случай.
Женя, поразмыслив, не стала возражать, чтоб перевести Аврошку в комнату к Настасье: за всё то время, пока они совместными усилиями поднимали ребёнка, она полностью обрела у Жени доверие. И сама по себе чистюлей была, и точно так же к маленькой относилась. Переживала порой за ребёнка до лёгкой трясучки в руках, и это не могло укрыться от настороженных Жениных глаз. Да и сам Царёв, то остававшийся в супружеской спальне на всю ночь, то оправлявшийся ночевать в кабинет, теперь уже мог беспрепятственно ночевать с женой, не беспокоясь насчёт любого волнения для обоих.
Он уже привык к тому, что его Женюра, не страдающая, как это нередко бывало с ним, никакой бессонницей, мерно дышит рядом, совершенно не думая о том, что, переворачиваясь с боку на бок, он может задеть её локтем или невзначай закинет свою ногу на её. Настю за все годы, пока пользовался ею как подходящим средством сбросить накопленное раздражение или поддержать накоротке избыточную радость, оставил у себя в постели на всю ночь лишь однажды, в день, когда Первый успешно вернулся с орбиты. Первого ожидали там же, откуда стартовал, в казахстанской степи, но орбита оказалась выше расчётной на 40 километров, и потому изменилась дальность и время полёта. Он хотел тут же – на самолёт и туда, к месту непланового приземления, но поразмыслил и не стал этого делать, первый раз в жизни испугался за сердце. Вдруг, подумал, лопнет к чёртовой матери: оно у него уже в тот год ныло всё, ныло, часто не давая запустить мозги на полную силу. Тогда он и решил таким дурацким способом отметить чумовую радость, ну просто совсем не хотелось в эту великую ночь оставаться одному: знал, что всё равно не заснёт, нервы не позволят, весь этот буйный его адреналин просто не даст лежать спокойно с закрытыми глазами. Так пускай хотя бы Настюха прижмётся и побалабонит про своё, раньше никогда не вызывавшее у него даже малого ответного интереса.
А потом, вроде бы, ничего, снова успех был, и не один; а уж начиная с 68-го, когда истекал первый год Аврошкиной жизни, ещё удачней пошли дела. Аврошка уже стала ходить: ещё чуть-чуть побаивалась, но уже тогда упорство проявляла, настырничала, не хотела ползать, как раньше. «Летать рождённый не станет ползать!» – шутил Павел Сергеевич, перефразируя своего любимого Максима Горького, и подбрасывал дочь вверх. Та взвизгивала, округлив от ужаса глаза, но улыбалась и просительно гукала, требуя полётов ещё и ещё. Однако, как ни стремился Царёв больше времени проводить дома, это получалось не всегда. Космодромы, все три, и все к этому моменту действующие на полную занятость, требовали его присутствия. Его, однако, хватало на всех, хотя временами, стараясь лишний раз не показать этого Женюре, брался рукой за сердце и незаметно делал глазами Насте. Та, как в прежние годы, понятливо кивала и неслась к лекарственному схрону. Возвращалась с нужной пилюлей и запивочкой в стакане. Он принимал, запивал водичкой с разведённой сиропной жижей от домашнего варенья, и вяло ругал её за излишнее усердие, говоря, что достаточно простой воды, не нужно мне этого вашего сладкого. Та же, всякий раз получив от него беззлобный нагоняй, виновато исчезала, чтобы в следующий раз снова подсунуть подслащенного вместо никакого. Уверена была, что по доброй воле от домашней вареньевой болтушки не отказываются, а если и выговорят за такое, то разве что, чтоб жизнь медовой свыше нормы не казалась.
С Женей у Павла Сергеича было всё по-прежнему, почти идеально, хотя порой и не без случайных всплесков лёгкого раздражения с его стороны. Началось не сразу: поначалу медленно копилось, откладываясь в неприметное место. Ну а потом, когда набралось, стало так же неспешно высачиваться обратно, освобождая пространство для следующих накоплений. Он и сам не понимал ещё, отчего с ним ни с того ни с сего случается такое, когда Женюра его, всё та же милая, улыбчивая и до обморока его любящая, становится едва ли не посторонней, чужой, будто не принадлежащей полностью только ему. Подумал, может, переел просто, пересытился её телом, её безотказностью во всём, её ответной и всегда искренней к нему лаской. Понял это потом, когда прошло какое-то время после страшного события с «Союзом-1» и боль немного улеглась.
Именно после ужасной катастрофы и начались его слабые сомнения, пришла пустая, ни на чём не основанная раздражённость. Догадался, что стареть начал по-настоящему, самым честным образом, когда уже и сам отчётливо видишь и с отвращением понимаешь, что затраченное тобой, телом или головой, перестаёт восстанавливаться. А первые ласточки этого старения прилетели еще тогда, когда разбился Первый, любимец его, самый лучший, самый близкий ему из всех его орёликов. В ста километрах от Москвы: по дурке, разбился во время испытания МИГ-15. Сказали потом, что, мол, СУ-15-й виноват, возникший несанкционированно в том же полётном пространстве и своим вихревым следом перевернувший самолёт Первого. Тот и ушёл в последнюю спираль. И всё ведь было в облаках в тот день, а у них локатор высоты не работал, у сволочей, у оператора наземного, он и зевнул, когда высотами менялись СУ этот херов с МИГом. Жил, летал, всех любил, и ЕГО самого любил весь мир, обожал просто, а только больше нет его, Первого, из-за вечного недоглядства проклятого, разгильдяйства нашего неизживного, похеризма уродского от всех и вся, и будет такое всегда, когда нет в сердце мечты, изжигающей и оплодотворённой. А людям после – про стаю гусей, про воздушные шары, про чёрта и дьявола разного, ни в чём не виноватого.
А когда догадался про старость свою, то уже всякий раз, когда Женька оказывалась перед его глазами нагой, Павел Сергеевич невольно сопоставлял её и себя, мысленно располагая два тела рядом, – и тогда он мог уже отчётливо подмечать, как с каждым днём жена становится лишь краше и точёней, как тело её, всё ещё девичье, и весь её облик начинают обретать женственность, законченность и плавность линий, несуетность движений, и, в отличие от его увядания, расцветать и делаться ещё желанней. С похожей ясностью видел и себя, дряхлеющего на глазах рядом с двумя его чудесами чудесными: женой и дочкой.
Подробностей рассказывать не стал. Его бы на это просто не хватило в тот день, когда стало известно о катастрофе. Он присел, обнял Женюру и выговорился, делая короткие паузы между словами, едва удерживая себя, чтобы, плюнув на видимость самообладания, не разрыдаться у неё на глазах:
– У него её… потом уже… в боковом кармане… нашли, среди того, что… что от него осталось… удостоверение, талоны на питание… и она там же была… фотография, пожелтевшая… но почти не пострадавшая от огня… моя… так и носил её… не вынимая, все эти семь лет…
3
Последовавший за тем полугодовой кусок жизни, если отсчитывать от катастрофы и завершить его сентябрём, стал, наверное, для Царёва наихудшим из возможных. Размышляя об этом, он мог сопоставить его лишь с Магаданским отрезком жизни. И не только потому, что выжил тогда лишь благодаря случайности, и не из-за того мучительного ощущения чудовищной несправедливости, мешавшего ему думать и дышать. В ту пору он ещё наивно надеялся на лучшее, полагая, что то самое, человеческое, какое отпущено собратьям по разуму, со временем очнётся в них, заплутавших в потёмках собственного сознания, и вернёт всем им голову, восстановит утраченную справедливость, и это коснётся каждого, кто прошёл через горнило чужих преступных заблуждений. В какой-то мере это и сработало; ХХ-й съезд, разоблачение культа Сталина, возвращение доброго имени, нескорая, но зато полная реабилитация с дозволением и даже призывом продолжить заниматься делом всей жизни. И тут опять это безумие – Чехословакия, ввод советских войск, танки на улицах Праги, убитые в мирное время люди, воззвания к миру, призыв остановить помешательство потерявшего всякий разум режима. «Как же так, – думал Павел Сергеевич, – как такое могло случиться, ведь это же самая настоящая агрессия против человечества, против гуманизма как категории: это же есть самое мерзейшее попрание всех прав человека в ответ на его волеизъявление. Получается, что и мои носители в любой момент могут быть легко развёрнуты в сторону всякого, кто не согласен с Кремлём, кто смеет думать иначе, чем они – цепляй боеголовку и дуй в ту сторону, откуда им плохо дует!» В какой-то момент ему показалось даже, что он готов пойти куда следует, чтобы сказать то, чего не сказать просто невозможно. Да, в конце концов, пускай объяснят ему – во имя чего, в силу каких законов жизни и смерти?