насовсем.
Они были уже близко.Пилот кинул на неговопрошающий взгляд.Он понял, что тот имеет в виду, и подтвердил кивком,сказав:
– Площадку выбери поровней и слишком высоко не забирайся, мысами хотим подняться немного, ножками…
– А что, сюда можно садиться? – удивилась она. – Мне говорили, тут заказник какой-то.
– Нам можно, – подмигнув пилоту, успокоил он её, – мы только цветочки местные понюхаеми сразу обратно.
Они сели в районе перешейка, между туловищеми головой медведя.
– Отдыхай, – сказал он пилоту, – часа три-четыре у тебя есть, – и увлёк её за собой,в сторону вершины.Они сразу попали в небольшую фисташковую рощу. Тут же в изобилии росли папоротники и ещё какие-то неизвестные травыпричудливого вида,пробивающие себе дорогу сквозь каменистую россыпь. Поодаль тянулись высокие можжевельники,от которых исходил резкий, остро приправленный еловым духом аромат.
– ГосподиБоже, – прошептала она, – как же красиво жить на земле…
Он не ответил, только хмыкнул, затем подхватилеё под руку и сноваповел вперёд, в направлении высшей точки. Дальше было ещё любопытней:минут через сорок усиленной ходьбы начались деревья, высокие и не очень.
– Смотри, – сказал он и указал рукой на одно из них, – это земляничное дерево, совершеннореликтовая вещь, а там – он кивнул куда-то в сторону, – иглица, а рядомс ней ладанник и жасмин, местный, крымский.
– Откуда ты всёэто знаешь, – удивилась она, – ты что, постоянно водил сюда своихдевушек и попутно выучил наизусть всю местную флору?
Он не ответил,хмыкнул, и они стали взбираться ещё выше. Дальше по склонусплошняком шли дубы, грабы, бук, попалась парочкаклёнов и небольшаяпоросль тощих рябинок. Чем выше они забрались, тем гуще и тенистее становилась растительность.
Ещё черезчас ходьбы начался жасмин. Они достиглиего первых кустарников и синхронно повалились лицомвниз, в травянистыйпокров, устилавший горную землю в месте их привала.
– Всё, – пробормоталон, вдыхая запахи жасмина и одновременно ощущаялицом исходящий от высокогорной земли крепкий дух, – больше не могу, спёкся, а намс тобой ещё идти и идти, родная моя.
– Куда? —удивилась она. – Ты что, в самом деле хочешь достичь вершины?
– Ну, такое я вряд ли в этой жизниуспею, – бормотнулон, так и не оторвав от земли лица, – мне быхорошо успеть ещё одного Первого на Луну высадить, тогда и помирать можно, смело уже, остальное покатится паровозиком, одно за другим,я в это верю, моя хорошая, и никто меня в другом не убедит. Прогресс неостановим, мешать емуможно, но остановитьнельзя, так устроен человек. – Он поднял голову, резким движениемкорпуса перевернулся на спину и снова опустился на траву, раскинувв стороны руки. – Если бы мне не мешали…они… мы бы, по моим расчётам,были там уже черездва года. А так… не знаю… чей он окажется, орёлик-то,мой или американский.
Она хмыкнула и сунулав рот травинку:
– Ачто, такая уж большая разница, чей раньше: у людей чтоот этого еды будет на столе больше,или они, допустим,смогут путешествовать по миру,или коммуналки отменят и переселят всехв отдельное жильё с горячей водой? – Онавыплюнула травинкуи переместилась ближе к нему: —Я семнадцать лет в бараке прожила, так все эти семнадцать лет, пока мы с папой не перебрались в город, в будку деревянную ходила, летоми зимой, а в будке той отверстие, в земле —пропасть, чёрная вонючаядыра, а твой Первыйуже слетал, кстатиговоря, и другие вовсю собирались. Так что кому вершина, родноймой, а кто в своей низинетухлой как жил, таки живёт по сегодняшний день. – Внезапно она вздрогнула, словно очнулась: – Ой, что это я, извини, пожалуйста, лишнего тебе, наговорила.
Он, казалось, словам её совершенно не удивился, продолжая неподвижно лежать на траве,и неотрывно глядел в небо:
– Знаешь, когдая упомянул прогресс,то вообще-то не имел его в виду как таковой, тутты права. Их ведь три,как ты знаешь, но я думаю лишь об одном из них, так уж я несовершенноустроен. – Он развернулся к ней лицом и почесал мизинцемкончик носа. Он всегда делал так – на эту егоособенность она давно обратила внимание, когдаон мыслями уходил в себя, и в такие минуты она старалась испариться, тихо исчезнуть,чтобы не мешать ему думать. Сейчас жеей было удивительнои приятно, что этот невольный жест совпал с его желаниемпоговорить с ней, а не уйти, как обычно, в размышления,отрешившись от всего остального, пустого для него и постороннего. Онснова повторил: – Их три… материальный, социальный и научный. Ты – про первые два, про то, чтонесёт людям свободу,что приближает их жизнь к понятию справедливости и что, такили иначе, но всё же по мере ростасознания ликвидируетвсе естественные причины, мешающие такому приближению. Или же, если взятьматериальное – то нужно удовлетворить самый понятный запрос, именно то,о чём ты и говоришь: есть, спать, дышать, отдыхать, наслаждатьсяпростыми и доступными радостями живота и головы. И точно так же ликвидировать все технические ограничения для того, чтобы ничто и никогда не мешало человеку чувствоватьсебя удовлетворённым в этом чрезвычайноважном смысле. – Он несколько раз сжал и разжал пальцы.Затем вновь раскинул рукив стороны. – Я же —про третий, единственно для меня важный.В этом и бедамоя, родная, и, к сожалению, я этослишком хорошо себепредставляю. Я – про процесс, про освоение, произучение непрерывноразвивающегося познания окружающего мира, что микрокосмосаего, что макро-, чтонепосредственно космическогопространства – и уже не как метафоры, а как сути, как предмета каждодневного труда. И главное, с чемпо существу так и не научилось смиряться человечество, – освободить самогосебя, своё познание от рамок этой проклятой целесообразности. – Онвскинул руки в небо, чутьприподнявшись, и прикрыл глаза. Шутливовоскликнул: – Господи моё, ну как же хорошо, что у меня и Ты есть, и любимая женщина! – после этоговновь обернулся к ней: —Знаешь, мне ведь об этом, если честно, даже поговорить не с кем. Свои не поймут, просто не захотят вдумываться – и умничать особо некогда о пустом,и план горит, как обычно, хоть продукт у нас и не валовый. Высокое начальство – не услышит, не для этогосоздано. Так что теперь всянадежда исключительно на подругу жизни.– Внезапно снова посерьёзнел,упал на спину, какое-то время помолчал.Потом сказал: – Знаешь, ведь делать новые открытия становится всётрудней, если говорить об этом в глобальном масштабе, и не только потому, что они часто невыгодны, если мерить отдачу в деньгах. Просто сама способность людей поглощать знания подходит к концу,иссякает, хотя некоторые и полагают, что мерило прогресса – этоне сами изобретения, а лишьимеющиеся у человечества возможности. Ну смотри, чтобы былопонятней… – он приподнялся на локте и продолжил рассуждения. Ей же показалось вдруг, что в этот момент он просто о ней забыл и что любойеё ответ был ему не нужен… – Ты только вдумайся: для того, чтобы поддерживатьпрогресс за счёт открытий, приходитсяприкладывать всё больше усилий, тратитьгромадные деньги на научные разработки,на конструкторскиерешения, на покрытиебессчётных ошибок и переделок, постоянно увеличивать количество занятых в этойсфере людей. А в итоге? В итоге вовсе не обязательно,что затраты на сам прогресс оправдают результаты, которые он приносит, – странное дело, правда? Тыне задумывалась, к слову сказать, почемуНобелевские лауреаты становятся всё старше? Хотя, казалось бы, как в песне поётся, дорогу молодым, всёу нас будет хорошо,или как там у вас, у молодёжи? – Он улыбнулся.– Понимаешь, сегодняшние открытиятребуют гораздо большего времени, в томчисле на самообразование, на вход в пространствонауки, на изучениезакономерностей и всего прошлого опыта. А в результате времени на само изобретение у человека остаётся всё меньше. Видишь ли, в прошлых столетиях тамошние изобретатели невольно отбирали для себя то, к чему проще дотянуться, потому чтобыло всё, и не былоничего – только выбирай. Сегодня же, вполне возможно, сложится так,что при явном движениивперёд жить человеку – элементарно жить,ровно то, о чём ты только что говорила – станетхуже, а не наоборот. И в этом, как ни печально,состоит парадокс. То есть, получается, что прогресс не связан напрямуюс улучшением жизни людей, а какой-никакой рост уровняразвития происходитлишь как результат усложнения трудовой деятельности нас же самих.– Он вздохнул, то ли и на самом деле испытывая некотороесожаление на этот счёт, то ли, наоборот, давая себе темсамым некое отдохновение от забот, —в общем, так, милаямоя и единственная, так и не иначе.
Она помолчала, переваривая услышанное.Спросила:
– Стало быть, всё напрасно?
– Что напрасно? – пожал плечамион, прекрасно поняв её вопрос, —почему напрасно?
Она всё ещё оставаласьпод впечатлением его слов, так её удививших, и теперь ужене знала, как следует к ним относиться: – Ну как же, ты