длинными ресницами, выкачивая слезы.
— Ах ты, как тебя? Кешка! Кешка, Кешка, — повторил Андриан. — Вот какие, братуха, дела.
Кешка попытался встать.
— Да ладно уж, лежи, что там.
Андриан пошел искать председательшу и только вышел из загона, а она ему навстречу.
— На ловца и зверь бежит, — сказал Андриан.
— За тобой кто гнался? — спросила Серафима.
Андриан отдышался.
— Бычка вот хочу купить. — И они вошли в загон.
— Ты что, Андриан, неужто мы для фронтовика килограмм мяса не найдем? Вот рассчитаемся с поставками…
— Я же не на мясо. Сделай одолжение — сгинет. Какое из него мясо, шкура и то…
— Ну что же, ладно. Вечером на правлении обсудим.
Кешку домой привезли на санях-розвальнях, затащили в избу. Бычок дрожал и тихонько стонал. Андриан нагрел в бане воды, развел в бочке березовую золу, приготовил щелок. За этим занятием его и застала Аграфена. Она уже знала, что правление решило продать бычка, и спешила сообщить эту новость Андриану. Но когда увидела такую худобу, сердце упало. Ведь деньги-то настоящие, хоть бы уж телочку. Пусть доплатить сотню-другую. Так от телки можно ждать, надеяться. Но мужу ничего не сказала.
— Давай-ка, Агаша, поливай, а я его голичком пошкрябаю, баньку устроим.
Андриан в особых случаях называл Аграфену Агашей, и у нее отошло от сердца. Раз муж решил, значит, так надо. Подоткнув подол, закатав рукава, принялась за мытье полудохлого Кешки. Андриан поливал из ведра ковшиком. Аграфена орудовала голиком, соскребали лучинкой.
Из-под бычка текла рыже-зеленая жидкость. Стоял горьковатый запах прелого сена. «Броня» с боков постепенно сошла, и бок стал похож на горушку в проталинах — черно-белый.
Покончив с «умыванием» Кешки, Аграфена спохватилась:
— У меня где-то троелистка была спрятана, хорошо от поноса помогает, только вот куда я ее забуторила, — и полезла искать за печь.
— Поищи, поищи, Аграфена, а я пока воду поставлю на печь.
Аграфена нашла болотную траву, приготовила отвар. Тут как раз забежала тетка Марья.
— Господи, — сказала она, увидев бычка, и стала суетиться, студить отвар и помогать поить. А потом сбегала и принесла сена — хоть подстелить… И снова Кешке влили в рот отвару.
— Ишь, какой в нем жар, — определила тетка Марья, прикладывая ладонь к бокам.
Андриан снял с вешалки шинель и набросил на бычка.
Кешка поднял голову, и с губ вожжой потянулась слюна. Андриан положил перед его носом пучок сена. Бык даже не понюхал и уронил голову. Андриан сел на лавку, нацелившись протезом на дверь. Он устал так, что никак не мог слепить цигарку. Перед сном еще попоил Кешку отваром и, круто посолив ломтик, подал бычку, по тот понюхал и глухо вздохнул.
— Да ты разжуй, откуси. Эх-ма, паря, от хлеба отказываешься, — Андриан откусил, как бы приглашая Кешку. — Вишь, — почмокал он губами и впихнул ему в рот кусочек. Тот почувствовал соль, тоже почмокал.
— Ну вот, молодчина, я же говорил — хлеб. Молочка бы ему запить тепленького.
— Там в кринке со стакан. Тебе оставляла.
— Я не буду, у меня что-то с молока…
— Давай подогрею сейчас.
— Вот, вот, — оживился Андриан, — ему только перебороть хворь маленько, а там жизнь у него пойдет, как маховик — чуть передолит на поправку и пошла крутиться без остановок.
От молока бычок отказался. Пришлось насильно выпоить. Аграфена подняла голову бычка. Андриан тоненькой струйкой лил ему из кружки, попало и в нос.
— Молодца, молодчина, — подхваливал Андриан.
Шерсть на бычке высохла и пушилась, а на лбу курчавился белый завиток.
— Красноармеец, солдат со звездой.
— В Прогресса вышел, — сказала Аграфена, которая знала наперечет колхозную живность.
— Значит, породистый.
— Какой уж там породистый — середняк. Его отца за характер держат — смирный. Племенных-то бугаев посдавали, по кормежке и тяни ножки. Вон как был Буян, так тому копну на раз не хватало. Держали на соломе. А без кормов хошь кто какой производитель. Прости господи, что мужика держать на лебеде или на постных галушках.
Андриан усмехнулся. Аграфена тоже рассмеялась, прикрывая рот кончиком платка.
— Ну ты и скажешь. На галушках-то куда ни шло…
Андриан подсунул бычку сена под бок, положил к носу. А сам задул лампу, лег спать.
Проснулся он от сильного грохота, вскочила и Аграфена, засветила лампу. По полу каталось ведро. Бычок бодал бочку с водой. Сено с полу исчезло.
— Ах ты, едрена маха, — пожурил Андриан бычка.
Аграфена достала с шестка отвар троелистки и, напоив Кешку, погасила лампу, перелезла через Андриана к стенке.
— Молодчина моя, — сказал сквозь дрему Андриан и обнял жену.
Утром Андриан первым делом определил Кешку в стайку. Аграфена заняла у тетки Марьи вязанку сена и убежала на работу.
Андриан сменил стеганку на шинель, перетянулся ремнем и направился в правление колхоза.
Он шел серединой улицы, собственно, улицы и не было, заплоты были разобраны на дрова, и оголенные избы стояли сами по себе, как стога в поле. В правлении колхоза, в большом, разгороженном на три части доме, Андриан застал всех, кого хотел видеть. В комнате председательши Серафимы Николаевны были Иван Артемьевич — секретарь партгруппы, бригадир, тоже инвалид войны, приезжая учительница — вот, пожалуй, и все коммунисты колхоза, не считая старика Михеева, который уже год сидел на печке. Старику перевалило за восьмой десяток, но он никак не хотел умирать, не дождавшись с фронта шестерых сыновей.
Иван Артемьевич взял партийные документы Андриана и пообещал съездить на неделе в район и поставить его на учет. Перебрали всю крестьянскую работу и ничего подходящего не придумали.
— Тебе бы, Андриан, окрепнуть надо, — сказала Серафима, — какой ни есть колхоз, а помереть с голоду не дадим.
— Спасибо на добром слове, Серафима Николаевна. Обойдемся, вот мне бы с воз сена, если что, — заикнулся Андриан.
— Ах да, забыла спросить, как он?
— Оклемался маленько.
— Сена, Андриан… Как ты, Иван Артемьевич? — обратилась председательша к секретарю.
— Соломы можно…
На соломе и сошлись.
И когда уже Андриан собрался уходить, Серафима как бы между прочим спросила:
— Может, караульщиком на ферму?
— Что же это — вместо чучела? — засмеялся Андриан. — Подумать надо.
Опять достали кисеты.
Серафима, в сапогах, в юбке из голубого сукна, в вязаной кофте, крупная, решительная, остановилась перед Андрианом.
— А печь топить сможешь? Из готовых дров?
Андриан поднял глаза.
— Печь? Могу.
— Ну тогда принимай овощехранилище, дело ответственное. Перегрел — в росток пойдет, прораззявил — поморозил.
— Это что, по градуснику?
— По градуснику.
— Пойдет, — Андриан взялся за скобу…
По пути зашел в магазинчик. Кроме крабов в банках, соли и черемши, ничего не было. О крабах в деревне и слыхом не слыхали, глядели на этикетку и брезгливо отворачивались.
Андриан спросил керосину.
— Не привозили, — ответил продавец.
— А нельзя ли где купить сена? — поинтересовался Андриан.
— Пошто нельзя? — сказал продавец. — Могу предложить за картошку.
Тут же ударили по рукам.
И Андриан пришел домой навеселе.
— Ну, Кеша! Мы теперь с тобой при деле. Будем печки топить. Корму я тебе тоже расстарался. Спать будем на соломе и заживем мы, брат. Только вот что: мать за картошку ругать станет? Нет? Как ты думаешь? А куда денешься, понимать надо. Печки топить тоже не мужское дело, не тот род войск. Но нам с тобой никак без работы нельзя. Нельзя без нее, Кеша. Мы с тобой одной породы, выходит, оправляемся стоя, — Андриан постучал о протезы палкой.
В стайке было парко, стены и потолок окуржавели и матово светились. Пахло навозом и сушеной мятой. Андриан еще постоял, пожевал травинку и тогда уж пошел в дом. Аграфена даже не упрекнула Андриана.
— С картошкой перебьемся. Вот смотри, — она достала из-за рамки семейной фотографии деньги, облигации. — Истопничать бы погодил, Андриан. По ночам мыкаться. Охо-хо, креста на людях нет.
— Ну это ты зря. Я вроде агронома буду при овощи. Мы уж с Кехой договорились. Ну, мать, при нашем-то семействе без согласия?
— Да я разве, господи прости, — махнула рукой Аграфена. — Вот куда добро складывать, если все возьмемся за работу…
— Да еще бы сюда пару танков, вон как поля затянуло кустарником, пашни-то ситечками выглядывают — корове лечь негде.
— Еще чего не хватало, землю уродовать. Мужиков бы отпускали, вся сила в мужике, тогда и мы, бабы, в пристяжке сноровистее.
— Правда твоя, мать, ты бы мне завернула пару картошин да луковицу. Звезды на небе считать да картошку уплетать.
— Неспокойна я за тебя, Андриан, — собирая мужа на работу, вздыхала Аграфена.
— Живы будем — не помрем. — Андриан насвистывал: «Ну-ка, песня боевая, расскажи, подруга, нам…»
— В избе-то свистеть, Андриан, так деньги не водятся.
— Сами золото. Ну ты тут, мать, не переживай.
Аграфена стояла у калитки до тех пор, пока Андриан не растворился в сумерках. Он свернул в узкий проулок. В конце его могильным холмом маячило овощехранилище. Он прошел в тамбур. Малиновая дверка печки светилась в темноте, и Андриан понял, что тетка Лукерья только что оставила дежурство. Он чиркнул спичкой и поднес ее к коптилке, стоящей на ящике. Побултыхал — булькает. Фитиль вспыхнул, увял и тут же набрал силу. Прикрывая его рукой, Андриан вошел в боковую дверь. Пахнуло погребом. Градусник показывал нуль. Андриан ощупал луковицы, попробовал ногтем картошку и вышел, прикрыв за собой дверь, подбросил в печку дров, сел на лежанку. Достал кисет. Закурил. Ну вот… Теперь и при деле. Только нехорошо как-то получается. Лукерья мне и дров на ночевку натаскала, и воды в котелке оставила на чай. За мужика не считают. Вот какие пироги. Андриан усмехнулся: «Лукерья, Лукерья, выщипаны перья, а что, если я устрою механизацию, приволоку от точила ворот и поставлю вместо лебедки?»