Илья берет Марью за руку…
Так и зачастил в дом к Панкратихе. Сговорил Марью, поженились и вылетели в Заполярный…
Прошлое, пока Илья шел к берегу, проступило отчетливо, как проталина в вешнюю пору. На речке сыновья встретили отца укором.
— Ну что ты, папка, так долго. Мы ждем.
— По местам! Отдать концы!
— Есть отдать!
Матросы смотрят на своего капитана, но им и невдомек, что у отца просто разум мутится от неизвестности; что же в душе Марьи происходит. Почему голос дрогнул? Не вернуться ли?
Поселок уже скрылся за поворотом, лодка, обогнув песчаную рыжую косу, втянулась в узкое горло Бахапчи. И Илья пустил ее на ходовую дорожку, с ходу взял первый бурный перекат, разогнал мотор на плесе и бросил катер в кипящие буруны второго подъема. Моторка поборолась с водопадом, обдавая ребят холодными брызгами, вырвалась и понеслась по зеркалу реки, набирая ход. И снова перекат, один, другой — Илья словно окаменел. Чуть подавшись навстречу воде, брал он одну преграду за другой. И только когда проскочил «громовой», удивился: не срезал шпонку, даже не чиркнул бортом о камень. Этот перепад ни одна лодка не брала без ЧП. Не шпонка, так винты летят, а то и пробоины приходилось шапкой затыкать. «А лучше бы срезало шпонку, — подумал Илья, — или бы забарахлил мотор». Илья скосил глаза на своих огольцов — сидят птенцы, рты до ушей, глазенки блестят… Уже и Три Брата видны: один к другому гольцы в закатном солнце купаются. Вряд ли до базы засветло дотянем. Илья приподнялся, разглядывая из-под руки берег.
— Ну, что, братва, бросим якорь?! Как бы не пропустить жор. Покидаем на мушку?
— Покидаем, — дружно отозвалась команда. Илья выбрал в излучине затишье и направил лодку в бухточку. «Крым» носом раздвоил красный тальник и мягко уткнулся в намытый ил. И сразу зазвенел, заклубился комар.
Илья первым делом сигаретку в зубы и — собирать плавник. Мальчишки — за удочки. Илья развел костер, нарвал свежей травы, прикрыл огонь. По берегу потянулся едкий ржавый дым. Илья докурил «ароматную». А вот Марья терпеть не может ароматные сигареты. Илье они нравятся — основательный табак, ну и что, что дешевенькие, крепкие зато. Илья заложил руки за голову и повалился в мягкую шелковистую траву осенец. Острия Трех Братьев горели, светились в синеве неба. Какое небо голубое. Мерцающая точка вспыхивала в небе и все росла, и вот уже у самой воды мелькнул из комка крест — птица подрезала крылом вспененный бурун и свечой ушла в небо. Илье показалось, что его даже ветром обдало. Да это же каменный стриж. Ишь, как душа просит высоты. Стриж растопырился в небе. Что они там едят? А вот интересно, кто может сравниться с каменным стрижом? Ласточка? Не может. Разве что сокол. Пожалуй, ему такое тоже недоступно. С норным стрижом он справится. Илья сам не раз видел, как сокол хватал стрижа на лету. Но каменного — не-ет. Каменного от норного стрижа сразу отличишь. Если они, скажем, сидят на проводе высоковольтной линии, то норный видится точкой, каменный — запятой. И нагрудники у них разные, норный — в белом застиранном; каменный — в бронзовом с отливом, и накидка у каменного черная с острыми длинными разлетами; у норного тоже черная, но обдергайка, зато не мешает ему и на землю садиться и побегать по влажному песку у кромки воды. А вот каменный стриж лишен этого удовольствия. Стоит ему сложить крылья, как они длиннее оказываются, тут уж и шагу по земле не ступить. Вот почему каменный и живет под облаками на голых скалах. Приклеит свой домик-чашечку к отвесной скале, а сам целый день на крыле носится. Возвращается к ночи. Сам в чашечке, а накидка наружу. И из «домика» он выходит кувырком через голову. Толкнулся крылом — и в небе. Так каменный стриж никогда и не узнает, как ходят по земле. Вот ведь как устроено в природе, размышляет Илья. А вот рябчик, как только вылупился из яйца, так и полетел, еще скорлупа на голове. У глухаря, наоборот, пока выводок станет на крыло, вечность пройдет, все лето копылуха пасет цыплят.
Снежного барана что-то не видно. Куда девался баран? Неужели кто, словчив, ухлопал? Не должно бы. У кого поднимется рука на такую красоту. Илья увидел снежного барана в седловине между «братьями». Присмотрелся. Казалось бы, совсем голая гора и то краски поменяла, вот там, где забурели пятна, — карликовая березка, а где посветлее плешинки — ягель, а еще повыше — там весной-летом одним цветом — голо, как яичко.
Илья прикинул глазом, какой же из «братьев» повыше ростом, и вдруг почти на самой макушке увидел рогача. Даже на душе оттеплело. А где же семейство? Ни баранихи, ни баранчиков-шустряг. Прошлый раз, когда возвращался Илья с рыбалки, то врасплох застал семейство. Лодка шла под самым берегом, и вдруг сверху посыпалась земля. Поднял голову Илья: два серых клубка метнулись к камню, уставили острые, как шильца, рожки и замерли. Илья заглушил мотор. До чего же баские, чертенята. И чуть выше родители выщипывают из расщелин зверобой. И как только держатся на такой круче? Илья тихонько сплавился — пусть ужинают спокойно…
А Снежка скрылся за каменным уступом. Илья приподнялся на локте, посмотрел на воду. Его мальчишки стояли с удочками, замерев над поплавками. Сизое облачко комарья зудело над их головами.
— Ух, вы, — Илья сорвался с места и побежал к лодке. Достал флакон с диметилфталатом и — к ребятам.
— Вот мы уж их!..
— Ну, папка! Спугнул. Клевало же.
Илья покрутил головой.
— Жора не будет. Глухо дело, парни, не будет клева. Роса упала, не жди. Повернем-ка домой, а?! Поехали, рыбаки, не будем терять время.
— Ну, папка!
— Если распогодится, по утрянке и прикатим. Долго ли нам — двадцать лошадей в упряжке, и поехали. Смотрите, как затягивает, — мотнул Илья подбородком, хотя на небе было ясно и только с одного краешку, словно комки ваты, висели облака. — Поехали, братва, покуда еще солнышко светит.
Ребятам нравился отец. На равных, как рыбак с рыбаками…
— Только завтра обязательно, ладно, папка?!
— Какой разговор. Сматывайте удочки.
От этого решения Илье полегчало. Он тут же вывел из бухточки лодку, развернул, поставил носом по течению и, как только пацаны забрались в лодку и уселись на переднее сиденье, дал газ. Дрожит чешуйчатыми бликами речка. Солнце скатилось за гору, нахлобучились сумерки. Где-то совсем рядом захлопали в ладошки. Это выводок крахалей. Птицы знают — на черной воде они неуязвимы.
Речка круто повернула на север и в прорезь между скал последний раз глянуло закатное солнце. Все уживается в одной воде: красное, белое, черное, — и нет разлада. Не то что у него, у Ильи… Лодка стремительно перебегает от переката к перекату, навстречу встают наполовину срезанные туманом гольцы. Темная, густая, и оттого она кажется липкой, вода поступает с обеих берегов.
И тут под кормой затарахтела, загрызла днище галька, неистово взревел мотор. Срезало шпонку, ясное дело. Так и есть — Тещин Кадык. Надо было правее взять, обогнуть косу. Ильи поднял голенища сапог и спрыгнул в воду. Лодка сразу пошла на плаву. Илья подталкивал ее к берегу, матросы помогали веслами.
— Ну вот, мужики, и приехали, хотели засветло добраться — не вышло, — отдуваясь, сказал Илья, когда лодка ткнулась в берег. — Одним словом, солнце село, в тайге ночь поспела, никуда от этого не денешься. Осень. Ну, дружная команда, первым делом дрова, костер. Как обычно! Рыбак душу не морит, рыбы нету — чай варит.
Скоро на берегу запылал костер, заплескалось у берега его кроваво-красное отражение. «Можно вполне лучить», — подумал Илья, но не двинулся с места.
— Ну, папка! Давай бери ложку.
— Ешьте, ешьте, я чайку попью, у меня что-то аппетит разрегулировался, вроде болтик выпал. Ешьте и в нору. — Илья поднялся, сходил к лодке, принес спальник.
Ребята дружно скребли сковородку, а когда остался клинышек — треть тушенки, отложили ложки. Сбегали за кусты и — в мешок. Илья налил кружку и оставил студить. Лес хоть и сильно замутнел, но еще различались стволы отяжелевших берез. Ночь полностью взяла берега, топила и ближние гольцы, звенела опавшим листом. «Давно ли, кажется, на прошлой неделе, было хоть всю ночь собирай иголки», — то ли досадовал, то ли восхищался Илья. Он не заметил, как и ночь кончилась. Хмарь сползла, обнажила гольцы и затаилась в распадках под крутым яром.
А когда по шаткому настилу из хвои и листьев солнце начало переправу через речку, Илья разбудил мальчишек.
— Слушай мою команду. Слева на борт.
— Ну, папка? Уже!
Мальчишки едва шевелились. Илья помог собрать спальники, чайник, ложки, кружки, сковородку. Сели в лодку.
— Носы не вешай, выше голову!
Навстречу хлестнул резучий, настоенный на воде воздух.
Речка за ночь сильно опала. Из воды блестели валуны. Илья уловил легкий позвон, словно тинькали склянки, пригляделся: тонкий, почти невидимый ледок.
«Что же скажу Марье? Ведь рано вернулись», — спохватился Илья, когда лодка ткнулась в берег.
Илья снял мотор, вынес на вытянутых руках из лодки, кинул на плечо и на ходу попросил ребят:
— Вы тут по-хозяйски приберите весла…
Тропкой забрался на крутой угор и, когда вышел на широкую дорогу, обнаружил, что поселок еще спит. Рань кромешная — это даже хорошо, обрадовался он. Марью беспокоить не стану, проберусь в детскую, телогрейку брошу на пол и спать.
Илья занес в кладовку мотор. Поднялся по лестнице. Дверь легко распахнулась, и тут Илью захватила отчаянная тревога. Илья в спальню — подушки не примяты, в комнату, одну, другую — все прибрано. На столе лист бумаги. У Ильи отяжелели руки. Он схватил записку, пробежал глазами, но смысла не понимал: «Заберу, как только устрою свою жизнь».
Фарт
В Дражный въехали ранним холодным утром. Кривые улочки с заснеженными крышами набекрень утопали в снегу по самые трубы. Свернули к строительному переулку. Проводник-якут поторопил оленей. Белый снег застонал под полозьями нарт. Я втянул голову в оленью доху, закрыл глаза. Было тепло, уютно, хотелось, чтобы дорога никогда не кончалась. Но олени скоро домчались до небольшого, заставленного строительными машинами двора. Проводник торопился засветло добраться до кормовой стоянки оленей и отказался от чая. В маленькой конторке было пусто и светло от только что вымытого пола. Уборщица принесла и подбросила в плиту дров и тогда поздоровалась. Передохнув, я пошел в столовую. Навстречу мне двигалась похоронная процессия. Играла без перерыва музыка, надрывно рыдала труба. Странно, за гробом шел только один человек. Высокий, с непокрытой головой, он неуклюже переваливался на кривых ногах.