— Ну, нахимичил?
Михаил поднял голову:
— Можешь начинать.
— А этот закраек куда? — тыкнул Дошлый горящим бензорезом в сторону полосы.
— Может, для чего-нибудь пригодится, используем потом.
— Если так кроить, половину стали пустим в отходы. А с металлом тут туго. Все завозим.
— Ну, а как бы ты? — нисколько не смущаясь таким оборотом дела, спросил Логинов.
Дошлый передал Михаилу бензорез. Ногу под себя подогнул и ловко уселся на лист. Взял у Логинова из рук чертилку, глянул в чертеж — потер, хотел смахнуть Михайлову разметку, не получилось.
— Что написано чертилкой, не выжечь и бензорезом! — перефразировал известную поговорку Дошлый. — Ну да ничего.
Поперек Мишкиных борозд он разлиновал свои, еще более глубокие. Логинов даже удивился, откуда у Дошлого такая хватка, поглядеть не на что, а тут… только за чертилкой стружка отлетает. Раз-раз — приставил к линейке чертилку, придержал за конец линейки, крутнул рукой и — хоп! — полукруг, вот артист, как циркулем.
Логинов не видел, чтобы так работали.
— Пожалуй, так бы и я мог, — заметил Михаил, — но тут же целый сантиметр листа не хватает. Недобор на косынке получается.
— Это только у плотников на сантиметры, а у нас миллиметры, микроны. Есть разница? Вот по ширине листа получается двадцать косынок, десять миллиметров недостает, так? Так! Раздели на двадцать, получится ноль пять миллиметра недобор на каждую косынку. Посмотри на чертеже сноску.
Михаил уткнулся в чертеж: плюс-минус один миллиметр допуск.
— Значит, проходит?
— Проходит.
— А ты полосу выбрасываешь на сто миллиметров. Надо раздвигать, Миха, мозги…
— Резонно, Ушаков, ничего не скажешь. А я как-то не подумал, — выдохнул Логинов.
— Ничего, — протянул руку Дошлый к бензорезу и начал кроить лист, только сноп искр вырывался, отделялись от листа косынки, словно осенние листья.
— Ты, Миша, не бросай их в снег: закалишь, раскладывай косыночки во-он на тот лист. Они с ходу остынут. Принеси из будки зубило и обрубай пока окалину…
Михаил попробовал на палец острие зубила, усмехнулся: «Действительно, я вроде плотника». И он как топором стал стесывать металлическую «пену». Мало кислорода Дошлый дает: окалина крепкая, зубило тупится. Ишь ты, кислород экономим — на инструменте теряем. Только и заправляй. Михаил покрутил головой, поискал глазами наждак, обрубил окалину с одной, а потом с другой косынки.
— Шибко не давай им стынуть, — выкрикнул Дошлый, — тасуй, пока тепленькие, руки грей.
Ну и Дошлый, подивился Михаил, все-то он знает.
Три раза не поленился, бегал Михаил к наждаку, заправлял зубило, вывел на лезвии старые зазубрины, и дело пошло.
Он срубал «накипь» после бензореза и готовые пластины, как блины со сковороды, перекидывал на другой лист.
— В стопку, в стопку, Миша, клади: дольше тепло сохранят, — не оборачиваясь, опять крикнул Дошлый.
«Он что, спиной видит?» — подумал Логинов, собрал стопку пластин, первые уже остыли, подернулись изморозью, словно в сметану их обмакнули. Михаил поджимал Ушакова, тот еле успевал подрезать косынки.
Если бы не подошел дядя Коля со сварочным держателем, и не покурили бы.
— Вон они что тут напластали, — сказал дядя Коля. — Ну как, решили побороть брак, Прокопий?
Ушаков дорезал пластину, потушил бензорез, но у Михаила еще покалывало в ушах от шума.
— Так вот, дядя Коля, Логинов предлагает косынки приварить, не снимая старых, — едва выговорил Дошлый. — Он покажет, а я побегу, у меня палец на левой отсох…
— Ну ладно, у Проньки все куры да утки на уме, — непонятно к чему сказал дядя Коля и включил сварочный аппарат. — Приставляй, как их приваривать? Прихватим, ты беги погрейся, пока я варю.
Михаил принес косынку, приставил ее на оголовок колонны и рукой прикрыл глаза.
— Прихватывай!
— Однако не так, переверни-ка наоборот, — поправил дядя Коля.
— Тьфу ты, — выругался Мишка и перевернул косынку.
— Ладно, химичьте, прибегу — спрошу. — Дошлый еще выбил дробь ногами и пустился к обогревалке.
Только Дошлый в двери — Колька Пензев с вопросом:
— Ну как, вправляет новичок тебе мозги?..
Пронька сразу за кружку, глотнул глоток-другой чаю.
— Вправляет, способный мужик, — отогрев губы, сказал Ушаков. — С тобой не сравнить, Пеньзев.
— Сколько раз тебе говорить: пен, понял? Пен! Еще раз скажешь «пень» — два раза будет за тобой. Смотри тогда. Логинов этот и тебе фору даст…
В дверях появился Логинов. Он проворно захлопнул за собой дверь.
— Тебя кто хватает сзади? — спросил Пронька.
— Мороз за пятки ловит.
— Давай махнем, — предложил Колька Пензев свои валенки. — Я уже сколько ношу и не жалуюсь. — Пензев уже намерился разуться, да спохватился. — Какой у тебя размер?
— Не подойдут, — ответил Логинов, — в пояснице жать будут.
— Ты видал его, — заржал во весь рот Пензев, — в пояснице, говоришь… Ты снимай, Михаил, робу, а то с тепла на мороз заколеешь. Когда меня батя «учил»,— завелся Пензев, — он всегда говаривал: «Ты, Колька, не ползай, мне поясницу жмет сгибаться, чувырло ты эдакое…» Вот отец иной раз врежет — неделю не забываешь. А тебя, Логинов, били маленького?
— Нет, а что?
— Зря. Плохо растешь… Изнашиваешься, никакой сопротивляемости… Ну ладно, вы пока травите тут, а я скоро вернусь, — спохватился Пензев и — за дверь.
— Так ты говоришь — варишь? — выпив банку чайку и докурив сигарету, спросил Дошлый.
— Было дело. Неответственное.
— На прихватке, что ли, стоял? — съязвил Дошлый.
— А ты что, сразу асом стал? — потянулся Михаил за кружкой. Дошлый плеснул ему чифирку.
— Давай, отогревай душу, слесарь.
Выпили по кружке.
— Отогрелся, иди к дяде Коле, он покажет, как варить, а сам пусть идет сюда. Я пока чайку поставлю.
Михаил натянул робу, она вроде податливее стала, обмялась, взял с гвоздя варежки, толкнул дверь. На улице стало теплее. Или это Логинову показалось?
По всей площадке вспыхивали светлячки электросварки, гудел металл. Где-то, надрываясь, выла сирена.
Михаил подошел к колонне, дядя Коля, сжавшись в комочек, словно припаялся к оголовку.
Вот ведь как, у человека, наверно, печенка заледенела, а не напомни Дошлый, еще бы и сейчас сидел в будке, не хватился.
Логинов тронул за плечо дядю Колю.
— Ну дак что там у нас? — не отрывая держателя, спросил тот.
— Идите, дядя Коля, чайку пропустите, а я поварю.
— Это можно, — сразу согласился сварщик. — Только сбегай в будку, принеси щиток. Этот совсем стемнел — затянуло стекло.
Логинов принес щиток. Спиридонов передал ему держатель, и Михаил, склонившись, запалил дугу, но никак не мог унять сердце…
— Постой-ка, Михаил, — остановил его дядя Коля. — Ты не торопись, ни к чему торопиться, этим не возьмешь. Не подрезай корень шва. Вначале пройдись электродом, погрей металл… Дай-ка. — Дядя Коля взял держатель. — Посмотри. — Спиридонов длинной дугой погрел шов, а потом «елочкой», словно вышил, быстро сварил косынку с балкой.
— Вот это да! — не удержался Михаил.
— Прогревай, Миша, шовчик. Ну я пойду, что ли? — нетерпеливо топтался дядя Коля…
— Идите, идите, дядя Коля.
Михаил прогрел стык и сразу почувствовал, как под электродом ожил металл и послушно лег в шов. Так Михаил до вечера по очереди с дядей Колей и варил косынки. А Дошлый ушел. Ему предстояла ночная смена.
— Сносно получается, — отметил под вечер работу Михаила дядя Коля.
Они прибрали инструмент на стеллажи и пошли домой.
Михаил еще подумал: надо завтра прихватить с собой на работу инструмент, для того и привез, не в чемодане же ему лежать.
День первый для Михаила — это и смотрины и экзамен. И душа как-то сразу раскрепостилась, своим человеком он себя почувствовал. Особенно после того, как дядя Коля похвалил сваренные Михаилом швы. Значит, что-то могу. Бывает ведь такое, когда сразу находишь общий язык, вступаешь в неощутимый поначалу, но такой прочный душевный контакт. И уже не чувствуешь себя лишним и одиноким. Словом, ты пришелся ко двору.
Михаил издали услышал оживление около барака, женские и мужские голоса, хлопание дверей. Оказалось, разбирали лед из тракторных саней. Дядя Коля прихватил льдину, Михаил выворотил покрупнее, похожую на мрамор глыбу и едва впер на кухню. Женя только всплеснула руками — «больше себя тащит». Михаил аккуратно положил льдину в бочку. Льдина дымила морозом.
— Столько и каши новичку, — подсказал дядя Коля, — с бугорком.
В красном уголке из второй смены никого уже не было. Михаил разделся по пояс и пошел умываться.
— Горячий парень, — сказал ему вслед Пензев, — а ничего, ладно скроен. А что, и в самом деле, пусть нас мороз боится. — Колька Пензев тоже сбросил рубашку, обнажил, как стиральная доска, ребра. — Что мы, лыком шиты — в шубах умываться?
Дядя Коля Спиридонов поскреб серый венчик волос, поулыбался в алюминиевые усы, скинул душегрейку, в рубахе остался. Женя немало удивилась:
— Вы чего, мужики, никак, душ принимать, а у меня и воды по одному глотку на глаз.
— Солнечные ванны, — ржал и кукожился Колька Пензев, — этот новичок, а мы что, сдавать? Не-е… Плесни-ка, дядя Коля! — принимая у Жени свою порцию воды, попросил Пензев.
— Ну, чудят мужики, — только и сказала Женя.
Набивая рот кашей, Пензев промычал да покивал головой, прожевал.
— Врежем, Миха, козла, — обратился он к Логинову, — посмотрим тут, что ты за порода. Если подденешь на рога… Ах жаль, нет Дошлого, ну да ничего, мы с дядей Колей, а ты, Логинов, можешь любого выбирать — вон хоть с Женей садись.
— Есть мне когда, — отнекивалась Женя и еще подбавила каши Михаилу.
Как только освободилось полстола, Колька Пензев высыпал из стеклянной банки домино.
— Ну, капелла! Садись, Миха, напротив. Забьем.
В десять часов лампочка стала вянуть.
— Шабаш, мужики, — поднялся первым из-за стола Спиридонов.