свет «8 человек детей» – также 4 дочерей и 4 сыновей[193]. По упоминанию москвички М. А. Волковой (1786–1859), некая Толстая, урожденная Кутузова, в 1812 году имела «восемь человек детей»[194]. Дворянка Смоленской губернии Екатерина Ивановна Мальковская во второй четверти XIX века родила в браке с Константином Ильичом Мальковским (1796–?) 5 дочерей и 3 сыновей[195].
Жившая в Вышневолоцком уезде Тверской губернии Прасковья Ильинична Манзей, урожденная Языкова (1761–1818), в последней четверти XVIII века в браке с Логгином Михайловичем Манзеем (1741–1803) родила 5 дочерей и 4 сыновей[196]. Тульская и тамбовская помещица Пелагея Петровна Лихарева, урожденная Быкова, в конце XVIII – начале XIX века в браке с Николаем Андреевичем Лихаревым также родила 5 дочерей и 4 сыновей[197]. Дворянка Новоторжского уезда Тверской губернии Екатерина Михайловна Аболешева в первой четверти XIX века в браке с Нилом Васильевичем Аболешевым родила 5 дочерей и 4 сыновей[198]. Жившая в Воронежской губернии Екатерина Иосифовна Станкевичева, урожденная Крамер, в первой половине XIX века в браке с Владимиром Ивановичем Станкевичем родила 4 дочерей и 5 сыновей[199]. Одна из дочерей П. И. Манзей, Прасковья Логгиновна Абаза, жившая в Москве, в браке с Аггеем Васильевичем Абазой (1782–1852) родила с 1817 по 1834 год 3 дочерей и 6 сыновей[200].
Тверская дворянка Вера Николаевна Апыхтина, урожденная Бешенцова, в первой половине XIX века в браке с Николаем Александровичем Апыхтиным родила 7 дочерей и 3 сыновей[201].
Жившая в Новгородской губернии Наталья Ивановна Мордвинова, урожденная Еремеева (1733–1795), в браке с Семеном Ивановичем Мордвиновым (1701–1777) родила «одиннадцать человек детей»[202]. Жившая в Новоторжском уезде Тверской губернии Варвара Александровна Бакунина, урожденная Муравьева (1792–1864), в браке с Александром Михайловичем Бакуниным (1768–1859) родила с 1811 по 1824 год 5 дочерей и 6 сыновей[203]. Дворянка Рязанской губернии Варвара Александровна Лихарева, урожденная Астафьева (1813–1897), в браке с Александром Михайловичем Лихаревым (1809–1884) родила с 1836 по 1855 год 6 дочерей и 5 сыновей[204].
Афимья Ивановна Данилова, урожденная Аксентьева (конец XVII века – 1759), мать мемуариста М. В. Данилова, в первой половине XVIII века в браке с Василием Гурьевичем Даниловым родила «двенадцать человек» – 4 дочерей и 8 сыновей[205]. Жившая в Бежецком уезде Тверской губернии Елизавета Андреевна Аракчеева, урожденная Ветлицкая (1750–1820), родила в браке с небогатым тверским помещиком Андреем Андреевичем Аракчеевым (?–1796) 12 детей, из которых самый известный – временщик при дворах Павла I и Александра I граф А. А. Аракчеев (1769–1834)[206].
Дворянки начинали воспринимать повторявшиеся беременности как своего рода естественное, обычное физиологическое и психологическое состояние, чего нельзя сказать, например, о современных образованных женщинах, для которых, разумеется при осознанном отношении, это состояние экстраординарное (часто уникальное), требующее морального настроя и оздоровительной подготовки организма. Не будет преувеличением заключить, что в дворянской культуре, как и в любой традиционной, по справедливому замечанию этнографа, «рождение ребенка не было событием исключительным, а только одним в долгой цепи других рождений»[207]. Несмотря на то, что состояние беременности нашло некоторое отражение в женской автодокументалистике XVIII – середины XIX века, сложно понять, насколько оно было отрефлексировано самими образованными носительницами письменной культуры.
Состояние неоднократных беременностей с равной неизбежностью настигало как провинциальных, так и столичных дворянок, обитательниц сельских усадеб и жительниц городов, приходилось на мирное или военное время[208]. Московская великосветская барышня М. А. Волкова писала петербургской подруге и родственнице В. А. Ланской в 1812 году, незадолго до начала войны с Наполеоном: «Все наши дамы беременны»[209]. Это же касалось дворянок, последовавших после заговора 1825 года за сосланными мужьями в Сибирь. Мемуаристка П. Е. Анненкова (1800–1876) отмечала:
16 марта 1829 года у меня родилась дочь, которую назвали в честь бабушки Анною, у Александры Григорьевны Муравьевой родилась Нонушка, у Давыдовой сын Вака. Нас очень забавляло, как старик наш комендант был смущен, когда узнал, что мы беременны, а узнал он это из наших писем, так как был обязан читать их. Мы писали своим родным, что просим прислать белья для ожидаемых нами детей; старик возвратил нам письма и потом пришел с объяснениями:
– Mais, mes dames, permettez-moi de vous dire, – говорил он запинаясь и в большом смущении: Vous n’avez pas le droit d'être enceintes (фр. «Но позвольте вам сказать, что вы не имеете права быть беременными». – А. Б.), – потом прибавлял, желая успокоить нас: – Quand vous serez accoucher, c’est autre chose (фр. «Когда у вас начнутся роды, ну, тогда другое дело». – А. Б.).
Не знаю – почему ему казалось последнее более возможным, чем первое[210].
При этом беременность, по сравнению с другими аспектами женской дворянской повседневности, слабо репрезентирована автодокументальной традицией. В лучшем случае о ней просто упоминалось в письмах и мемуарах, в большинстве же текстов она вообще игнорировалась и сразу констатировался факт рождения ребенка. О том же, чтобы специально описывать свои переживания или изменения самочувствия, связанные с беременностью, за редчайшим исключением (А. П. Керн, А. Г. Достоевская) речи не шло вовсе.
Репрезентация беременности в иконографии, запускавшей механизм воспоминаний[211], – также явление уникальное[212], встречаемое только в 10‐е годы XIX века в рамках направления, условно называемого «наивным реализмом» (термин М. В. Алпатова)[213]. Одно из объяснений этому может быть связано с выводом Я. В. Брука об отсутствии в русском искусстве XVIII века «аристократического жанра» как отражения дворянской повседневности[214]. Индивидуальные же портреты, которые, по словам Брука, «почти в той же мере привилегия дворянства, что и жалованные ему вольности»[215], не позволяют судить о беременности изображенных на них женщин. Очевидно, состояние беременности не соответствовало ожидаемой от дворянского портрета «способности принимать репрезентативный характер»[216]. Не случайно семейный портрет, на котором около 1816 года запечатлена беременной Екатерина Андреевна Бенуа, был охарактеризован впоследствии ее знаменитым внуком, А. Н. Бенуа, как написанный «каким-то „другом дома“» и потому как «совершенно любительское произведение»[217], а не официальный парадный портрет, создаваемый специально приглашенным мастером. Другое из возможных объяснений состоит в том, что, вероятно, и внутренние интенции женщин препятствовали визуальному закреплению образа беременности. Т. Б. Щепанская считает «запреты на фиксацию облика беременной» традиционными и действующими по сей день (одно из проявлений в современной версии – «запрет фотографировать беременную»), усматривая в них определенные культурные предписания[218].
Причины всего этого могут быть следующими. С одной стороны, сами женщины на фоне часто (в некоторых случаях – постоянно) повторявшихся беременностей не усматривали в них явления, «выпадающего из ряда», и потому не считали нужным специально его описывать, воспринимали как своего рода издержки женской биографии, не заслуживающие запечатления в тексте. Кроме того, даже рефлексирующие дворянки были эссенциалистками, разделявшими идею «призвания» женщины как материнских обязанностей, «которые предназначены природой ей самой»[219]. Именно ввиду регулярной повторяемости беременностей дворянские женщины могли не придавать им особого ценностного значения по сравнению с другими, реже переживавшимися, физиологическими и психологическими состояниями. Беременность, неоднократно возобновлявшаяся в течение репродуктивного периода жизни дворянок, превращалась из локализованного во времени аспекта в своего рода «контекст» женской повседневности, в антропологический фон бытия «по умолчанию», акцентировать внимание на котором противоречило тогдашнему канону письма. Вероятно, в этом случае немногие описания собственных беременностей и родов можно считать проявлениями «женского письма», в значении Элен Сиксу, как преодоления стереотипов и канонов, как «прорыва» к своей телесности и эмоциональности, как попытки озвучить себя на «языке» тела. Женщина, по словам Э. Сиксу,