.
Причем мужья относились лояльно к побочным связям своих жен в тех случаях, когда не испытывали к ним сердечной привязанности[251] или страдали бесплодием. Помимо определенной психоаналитической подоплеки именно последним обстоятельством следует объяснять стремление некоторых из них даже подыскать жене подходящего любовника:
– Я становлюсь слаб; детей у нас нет… ‹…› – Неужто ты считаешь грехом иметь, кроме меня, другого мужчину, который бы заменил меня и от которого б ты могла иметь детей? Они бы были для меня любезны, потому что твои, и это бы самое меня успокоило. Я бы сам тебе представил того человека, в котором я могу быть уверен, что он сохранит сию тайну и твою честь. А о ком я говорю, я знаю, что он тебя любит. Неужто ты мне в этом откажешь?[252]
Рязанская дворянка Юлия Александровна Ваценко (1838–1896), урожденная Лихарева, состоя в браке с Николаем Ивановичем Ваценко (?–1901), имела «воспитанницу», или «приемную дочь» Екатерину Николаевну, которая, согласно семейным «анналам», была ее собственной дочерью от «секретаря мужа» по причине того, что «муж был не способен к супружеской жизни»[253].
Таким образом, в российской дворянской среде XVIII – середины XIX века беременность редко становилась единичным опытом. Как правило, вне зависимости от места жительства, материального достатка и общественного положения дворянки неоднократно переживали это физиологическое и психологическое состояние, составлявшее своего рода антропологический контекст женской повседневности. На бесконечную череду беременностей, предопределенную укорененными ментальными установками, принципиально не влияли даже такие факторы, как возраст женщины и повторность ее брака, чувства, испытываемые ею к супругу, и степень ее образованности. Вместе с тем последний показатель высвечивает любопытную зависимость: дворянка, о которой известно, что она родила наибольшее число детей – 22 (А. А. Полторацкая, урожденная Шишкова), – «не умела ни читать, ни писать», а дважды побывавшая замужем, но имевшая только одну внебрачную дочь (С. А. Миллер-Толстая, урожденная Бахметева) отличалась высокой образованностью, в том числе знанием четырнадцати иностранных языков[254]. При том, что оба примера по-своему уникальны и являют собой своеобразные крайности, сама по себе эта взаимосвязь подтверждает, как и в случае с замужеством, альтернативность образования женщины по отношению к матримониально-репродуктивным опытам. Из этого, однако, вовсе не следует, что все нерожавшие дворянки были образованнее своих многократно переживавших беременности современниц. Достаточно вспомнить пример П. А. Вульф-Осиповой, которая не только родила семерых детей, но и, по словам А. П. Керн, «все читала и читала и училась!», «знала языки»[255]. Мемуаристка акцентирует внимание на необычности поведения взрослой женщины, ее образовательной устремленности:
Согласитесь, что, долго живучи в семье, где только думали покушать, отдохнуть, погулять и опять чего-нибудь покушать (чистая обломовщина!), большое достоинство было женщине каких-нибудь двадцати шести – двадцати семи лет сидеть в классной комнате, слушать, как учатся, и самой читать и учиться[256].
Как свидетельствует женская автодокументальная традиция, образование дворянок заканчивалось иногда даже не с замужеством, а с переходом в девичество, или с субъективно оцениваемым вступлением в «возраст невесты», о том же, чтобы оно продолжалось на репродуктивном этапе жизни, в большинстве случаев не могло быть и речи. В этом смысле П. А. Вульф-Осипова, разумеется, исключение, как и некоторые другие образованные женщины – например, писательницы.
Отношение к первой беременности и родам. В дворянских семьях дети появлялись на свет уже на первом году супружества[257]. Тамбовская помещица Анна Ивановна Иевлева, обвенчавшаяся 28 апреля 1802 года с Михаилом Петровичем Загряжским, вскоре уже «была беременна» и в феврале 1803 года «благополучно произвела на свет» первенца[258]. Княжна В. Ф. Гагарина (1790–1886), выйдя замуж за князя П. А. Вяземского (1792–1878) в 1812 году[259], в этом же году забеременела[260]. Аналогичная ситуация была характерна и для императорской семьи[261]. Типичный интервал в цепи матримониально-репродуктивных событий отслежен частной перепиской П. А. Осиповой: 19 июля 1831 года она делилась из Тригорского тем, что «8‐го этого месяца состоялось бракосочетание»[262] ее дочери Е. Н. Вульф (1809–1883) с бароном Б. А. Вревским, а в середине мая 1832 года – принимала поздравления «с рождением внука»[263]. Часто у дворянок были все основания вести отсчет вероятного начала своей первой беременности чуть ли не со дня свадьбы. Тверская дворянка, жившая в Петербурге, Е. Н. Манзей[264], выйдя замуж за С. И. Волкова 21 апреля 1843 года, родила первую дочь 19 января 1844 года[265]. А вот ее кузина княгиня М. И. Путятина, урожденная Мельницкая, вступила в брак с князем А. С. Путятиным (1805–1882) 27 июля 1836 года[266], но забеременела лишь спустя 5 месяцев после этого и 4 октября 1837 года родила сына Павла[267]. Ненаступление беременности в ближайшее время после свадьбы свидетельствовало о нездоровье одного или обоих супругов[268], в крайнем случае о слишком юном возрасте невесты и об отсутствии в связи с этим сексуальных отношений[269] либо об отсутствии таковых по причине антипатии мужа к жене[270], но не о желании повременить с потомством. Более того, беременность женщины в первый год брака входила в число стереотипных ожиданий мужчин[271].
В XVIII веке возраст первородящей женщины был достаточно низким. По сообщению А. П. Керн, ее бабушка Агафоклея Александровна, урожденная Шишкова, «вышла замуж очень рано, когда еще играла в куклы, за Марка Федоровича Полторацкого» (1729–1795) и вследствие этого «имела с ним 22 человека детей»[272]. Княгиня Е. Р. Дашкова (1743–1810) впервые стала матерью в 16 лет[273], что воспринималось как норма и ею самою, и окружающими. На протяжении второй половины XVIII – первой половины XIX века возраст первородящих женщин постепенно повышался. Дворянки поколения 1780‐х годов, как правило, рожали впервые уже не ранее 18 лет. В 30–40‐е годы XIX века первородящей женщине могло быть как 20–23[274], так и 28[275] и даже 37[276] (!) лет. В то время рождение первого ребенка в 37 лет казалось чем-то из ряда вон выходящим[277] даже благоприятно настроенным женщинам:
Не могу в себя прийти от изумления насчет Ольги, но уверены ли вы в этом? Приятно было бы ее увидеть когда-нибудь матерью; кажется, она покорно последовала советам своей подруги Харлинской, которая перед отъездом самым сентиментальным образом умоляла ее любить своего мужа и быть доброй женой[278].
Некоторые мужчины реагировали на это с присущим цинизмом и выражали расхожий стереотип нормативного раннего материнства: «Ольга Серг[еевна] немного поздно принялась за материнское дело, и я любопытен знать, один ли Павлищев помогает ей»[279]. Так или иначе, нельзя не отметить, что в течение всего исследуемого периода возраст первородящих дворянок неуклонно повышался.
Вместе с тем следует подчеркнуть, что в дворянской среде «произведение на свет» потомства не было привилегией молодых родителей. Достаточно поздний возраст (а по современным меркам слишком поздний), в котором дворяне заводили детей, свидетельствует о длительности их репродуктивного периода и сексуальной активности в зрелые годы, которая продолжалась до собственной смерти или до смерти супруга (супруги). Так, в 1713–1718 годах родителям княгини Н. Б. Долгорукой (1714–1771) при рождении у них пятерых детей-«погодок» было: матери – 43, 44, 45, 46 и 48 лет, а отцу – 61, 62, 63, 64 и 66 лет[280]. Конечно, в первую очередь такое положение вещей было обусловлено повторным вступлением в брак. Однако и в первом (единственном) браке роды дворянок после 40 лет были распространенным явлением[281]. Жившим то в имении в Вышневолоцком уезде Тверской губернии, то в Москве Матрене Ивановне Рыкачевой, урожденной Милюковой, и ее мужу подполковнику в отставке Семену Ивановичу Рыкачеву (1721 – после 1786), в браке с которым она родила 5 детей – 3 дочерей и 2 сыновей, – при рождении младшего сына Степана в 1779 году было, соответственно, около 50 и 58 лет