[315], но последние в череде многочисленных повторных беременностей почти неизбежно и при благополучных браках воспринимались как нежелательные, что сказывалось на последующем материнском отношении к детям[316].
Неудачное замужество, нелюбовь к мужу и даже испытываемая к нему ненависть[317] делали нежелательными для дворянки не только сексуальные отношения с ним[318], но и беременности, и материнство[319]. Однако именно такие случаи ввиду невозможности избежать ни одного, ни второго, ни третьего вызывали у женщин особенно бурные внутренние коллизии. Десятого августа 1820 года в 9 часов вечера А. П. Керн, терзаемая переживаниями, записала в дневнике:
…я не имею ни минуты покою, ужасная мысль грызет мою душу, что несчастный увидит свет с ненавистью своей матери! Ежели бы и была возможность к вам теперь ехать, то я не решусь родителям показаться в моем положении; всякий прочитает мои чувства на лице моем, а я бы желала скрыть их от самой себя. Вы знаете, что это не легкомыслие и не каприз; я вам и прежде говорила, что я не хочу иметь детей, для меня ужасна была мысль не любить их и теперь еще ужасна. Вы также знаете, что сначала я очень хотела иметь дитя, и потому я имею некоторую нежность к Катеньке, хотя и упрекаю иногда себя, что она не довольно велика. Но этого все небесные силы не заставят меня полюбить: по несчастью, я такую чувствую ненависть ко всей этой фамилии, это такое непреодолимое чувство во мне, что я никакими усилиями не в состоянии от оного избавиться. Это исповедь![320]
Идеал материнства, подразумевающий императив материнской любви, не согласовывался с реально испытываемым ею чувством ненависти к мужу, экстраполируемой на будущего ребенка и перерастающей в нелюбовь к нему и в нежелание вообще иметь детей. Вместе с тем подспудное чувство вины, сопровождавшее подобные мысли, компенсировалось негативизацией уже имеющегося опыта материнства и непроизвольным осознанием своих чувств в категории «греха», стремлением, с одной стороны, сокрыть их от всех, включая саму себя, с другой – «исповедовать», то есть, вербализуя, изжить.
Диагностика беременности в изучаемый период оставалась последовательно консервативной. В отсутствии достоверных способов определения беременности дворянки полагались исключительно на субъективные ощущения[321] и физиологический признак отсутствия регул, называемых ими в XVIII в. «женскими немощами», или «помесячными немощами»[322]. Как известно, в современной гинекологии отсутствие регул (аменорея) считается одним из основных, но не исключительным признаком наступления беременности[323]. Аменорея может свидетельствовать также, например, о нарушении менструального цикла (вызванном заболеваниями различной этиологии, особыми физиологическими или психологическими состояниями), которое, как явствует из эпистолярных источников, встречалось и у дворянок. Они называли это «повреждением женских немощей»[324] и иногда ошибочно принимали за наступившую беременность. Наряду с медикаментозными способами лечения аменореи, практиковавшимися европейскими врачами[325], в России применялось открытое здесь только в первой четверти XVIII века водолечение:
…ежели не брюхата, и тебѣ всеконечно надобно быть на Олонцѣ у марціальныхъ водъ для этакой болѣзни, что пишешь есть опухоль, и отъ такихъ болѣзней и поврежденія женскихъ немощей вода зѣло пользуетъ и вылечиваетъ. Сестра княгиня Настасья у водъ вылечилась отъ такихъ болѣзней, и не пухнетъ, и бокъ не болитъ, и немощи уставились помѣсячно порядком. Если не послужатъ докторскія лекарства, всеконечно надобно тебѣ къ водамъ ѣхать на Олонецъ[326].
В объявлении 20 марта 1719 года о Марциальных водах, первом российском курорте[327], которые Петр I, испробовав на себе, признал применительно к ряду заболеваний эффективнее «Пірамонтскіх»[328] и «Шпаданскіх», прямо говорилось, что «оныя воды исцѣляютъ разлічныя жестокія болѣзни», в том числе «отъ запору мѣсячнои крови у женъ, отъ излішняго кровотеченія у оныхъ»[329]. Последнее заболевание – чрезмерно обильные менструации (меноррагия), иногда сопровождавшие наступление менопаузы в возрасте 45–55 лет и завершение репродуктивного периода жизни женщины, – так же, как и противоположная аменорея, обсуждалось дворянками в доверительных письмах с ближайшими родственницами. Жившая в Москве П. Л. Абаза писала 30 ноября 1836 года старшей сестре, вышневолоцкой дворянке В. Л. Манзей: «А на счет крови скажу вам, как прошедшей месяц т. е. весь октябрь был на нее большой разсход то в этом месяце и совсем не показывалась ни куда»[330].
Ввиду ненадежности тогдашней гинекологии и, очевидно, ограниченности знаний на этот счет самих дворянок (даже принадлежавших к правящему дому)[331] ожидание исхода беременности в конце XVII века могло длиться от 1 года до 15 (!) лет. Такого рода субъективный опыт активизировался женщинами и в первой половине XVIII века. Царица Прасковья Федоровна, урожденная Салтыкова (1664–1723), обсуждая в 1722 году в письмах с дочерью герцогиней Мекленбургской Екатериной Ивановной, матерью Анны Леопольдовны, ее возможную беременность, апеллировала к назидательным примерам из собственной жизни и жизни своей сестры в прошлом веке: «И я при отцѣ[332] такъ была, годъ чаяла – брюхата, да такъ изошло»[333]; «Сестра моя, княгиня Настасья, больше 15 лѣтъ все чаяла брюхата и великую скорбь имѣла, пожелтѣла и распухла…»[334]
Естественно, прожив жизнь, родив пять дочерей[335] и давно преодолев верхнюю границу детородного возраста, женщина приобретала определенный практический опыт распознавания состояния беременности, который готова была обсуждать со взрослой дочерью:
А что пишешь себѣ про свое брюхо, и я по письму вашему не чаю, что ты брюхата: живутъ этакіе случаи, что не познается»[336];
…а о болѣзни своей, что ты ко мнѣ писала, я удивляюсь тому, что какое твое брюхо…[337]
Действительно надежным подтверждением беременности для дворянок служило только наступление ее середины:
…милостію Божіею я оберемѣнила, уже есть половина. ‹…› А прежде половины [беременности] писать я не посмѣла… ибо я подлинно не знала. Прежде сего такоже надѣялася быть, однако же тогда было неправда; а нынѣ за помощію Божіею уже прямо узнала и приняла смѣлость писать… и надѣюся въ половинѣ «ноемъвриі» (ноября. – А. Б.) быть, еже Богъ соизволитъ[338].
По мнению этнографов, особая «отмеченность» середины беременности – «живой половины» – характерна для русской и вообще славянской традиции[339]. Примерно в середине беременности женщина чувствует первые движения плода, по времени которого дворянки не только окончательно удостоверялись, что беременны, но и, как и крестьянки[340], определяли вероятный срок родов[341]. Автор процитированного выше письма герцогиня Екатерина Ивановна родила дочь Анну Леопольдовну 7 декабря 1718 года[342], то есть на 3 недели позднее рассчитанного ею самою срока.
Ввиду особой пролонгированности периода неудостоверенной беременности и сопряженного с этим многомесячного ожидания, доходившего до 4,5 месяца (для сравнения: современное экспресс-тестирование позволяет женщине узнать, беременна она или нет, уже через один день после ненаступления очередных регул), беременность в исследуемый хронологический отрезок оставалась для дворянок предметом сомнений («…буде не брюхата…»[343]; «…ежели не брюхата…»[344]; «…я, кажется, беременна…»[345]; «Если же… я в самом деле беременна (это еще не наверное)…»[346]), беспокойств («Анна Петровна сказала мне, что вчера поутру у ней было сильное беспокойство: ей казалося чувствовать последствия нашей дружбы… Но, кажется, она обманулась»[347]), перманентной неопределенности и даже споров между родственницами («Напрасно говорила я, что она брюхата. Тетка ее утверждала противное, и племянница продолжала танцевать. Теперь они удивлены, что я была права»[348]). Элемент неожиданности сохранялся всегда: как при желании[349], так и тем более при нежелании женщины беременеть. Сравнение текстов, маркирующих столетний интервал, – переписки царицы Прасковьи Федоровны с дочерью герцогиней Екатериной Ивановной, относящейся к 1720‐м годам, и дневника беременной А. П. Керн за 1820 год – показывает, что на протяжении этого столетия техники диагностирования беременности в дворянской культуре практически не претерпели изменений, как и во многом порождаемые этим состоянием эмоциональные переживания женщин. Сохранение консервативных способов распознавания беременности и восприятие последней как своего рода провокации замедленного действия вне зависимости от субъективного отношения позволяет рассматривать ее в ряду