[418]. Не случайно А. С. Пушкин предостерегал жену: «…не забудь, что уж у тебя двое детей, третьего выкинула, береги себя, будь осторожна; пляши умеренно, гуляй понемножку…»[419] Однако главным, по-видимому, становилось то, что женщины не были до конца уверены в своей беременности и потому не соблюдали необходимых в первом триместре (наиболее опасном с точки зрения выкидыша[420]) предосторожностей.
Описания пережитых выкидышей показывают сопряженность их с большим риском для здоровья женщин всех слоев привилегированной части общества при отсутствии оперативных методов лечения и сохранение этого риска на протяжении довольно длительного времени после произошедшего. Екатерина II вспоминала о себе в бытность великой княгиней:
…выкидыш… у меня и был в следующую ночь. Я была беременна, вероятно, месяца два-три; в течение тринадцати дней я находилась в большой опасности, потому что предполагали, что часть «места» осталась; от меня скрыли это обстоятельство; наконец, на тринадцатый день место вышло само без боли и усилий; меня продержали по этому случаю шесть недель в комнате, при невыносимой жаре. Императрица пришла ко мне в тот самый день, когда я захворала, и, казалось, была огорчена моим состоянием. В течение шести недель, пока я оставалась в своей комнате, я смертельно скучала. Все мое общество составляли Чоглокова, и то она приходила довольно редко, да маленькая калмычка… с тоски я часто плакала[421].
В следующем столетии Н. О. Пушкина писала о произошедшем с ее невесткой Н. Н. Пушкиной:
В воскресенье вечером на последнем балу при дворе Натали сделалось дурно после двух туров Мазурки; едва поспела она удалиться в уборную Императрицы, как почувствовала боли такие сильные, что, воротившись домой, выкинула. И вот она пластом лежит в постели после того, как прыгала всю зиму и, наконец, всю масленую, будучи два месяца брюхата[422].
Должно было пройти более двух недель, прежде чем она, по словам мужа, пошла на поправку:
Вообрази, что жена моя на днях чуть не умерла. Нынешняя зима была ужасно изобильна балами. На масленице танцевали уж два раза в день. Наконец настало последнее воскресение перед великим постом. Думаю: слава богу! балы с плеч долой. Жена во дворце. Вдруг, смотрю – с нею делается дурно – я увожу ее, и она, приехав домой, – выкидывает. Теперь она (чтоб не сглазить), слава богу, здорова…[423].
Не только описанные события отделены временным промежутком в 80 лет (первое датируется июлем 1753 года, второе – мартом 1834 года), но и сами описания различаются «углом зрения». В самоописании женщины, пережившей выкидыш, «прочитывается» объектность и пассивность ее самой и полное игнорирование ее собственных интересов. В описании свекровью ситуации с невесткой, наоборот, «пострадавшая» воспринимается как активно и самостоятельно действовавший субъект, на которого тем самым возлагается ответственность за случившееся. Так, в обеих ситуациях женщины, пережившие травмирующее событие, репрессированы, причем не кем-нибудь, а ближайшими к ним женщинами в отсутствии поблизости матерей – свекровями, сочувствие которых невесткам просматривается весьма относительно. Во втором примере Н. О. Пушкина чувствовала себя уязвленной тем, что невестка своевременно не прислушалась к ее предостережениям о возможной беременности и проигнорировала ее опыт:
Напрасно говорила я, что она брюхата. Тетка ее утверждала противное, и племянница продолжала танцевать. Теперь они удивлены, что я была права[424].
Она ощущала себя правой, а невестку считала виноватой в неблагополучном исходе беременности и педалировала эти оценки в письме к дочери. Гораздо более искреннее отношение заметно в последнем случае в реакции свекра, сочувствующего одновременно невестке и оказавшейся в аналогичной ситуации дочери:
Мамá рассказала тебе все новости, дорогая Олинька, хорошие и дурные; Натали легче, но еще не совсем это кончилось. – Когда я слышу разговоры о том, что в ней происходит, и когда подумаю, что ты в том же была положении, – меня мороз по коже подирает[425].
При этом становится понятно, что обсуждения вопросов беременности могли происходить в присутствии, но формально без участия мужчин.
Таким образом, беременности были максимально интегрированы в повседневность дворянок разного социального статуса – от провинциальных помещиц до «светских львиц» и великих княгинь. Однако причина этого заключалась не столько в рационализации их образа жизни и мировосприятия, сколько в недостаточной информированности как о наступлении самой беременности, так и о мерах предосторожности, связанных с ее благополучным проведением. Именно поэтому невынашиваемость беременностей, нередко завершавшихся выкидышами во многом из‐за «ошибок поведения» самих беременных женщин, являлась такой же частью женской дворянской повседневности, как и нормальное их протекание.
Притом что в российской дворянской культуре не удается проследить специальных ограничений и предписаний в отношении мобильности, занятий, питания и одежды беременных, носящих в народной традиции определенный символический характер, обращает на себя внимание повышенный интерес ближайшего окружения к женщине в последнем триместре беременности, что служит доказательством обесценивания ее как индивида и повышения ее значимости исключительно как будущей роженицы. Объектность беременных «на сносях» для их мужей лишь усиливает впечатление от женщины, вынашивающей ребенка, как «канала» для продолжения рода посредством желательного обретения наследника мужского пола. Это выражалось и в мужском эпистолярном дискурсе («У меня одна пятнадцатилетняя дочь, да что даст Бог от родов жены моей, по всяк день ожидаемых. Только и отраслей изо всего моего рода»[426]). Чем выше был статус женщины, тем более бдительное отношение к себе она вызывала в качестве беременной и роженицы ввиду возрастающей заинтересованности в наследнике (особенно это касалось женщин из царской семьи). В этом случае ее «обычный ход жизни»[427] ограничивался более существенно. Кроме того, учитывался предшествующий неудачный репродуктивный опыт, который мог спровоцировать медицинское предписание пространственной иммобилизации, разумеется, если беременная оказывалась под врачебным наблюдением, как, например, в придворной среде, в отличие от провинциальной. Провинциальные же дворянки в большинстве своем могли полагаться только на собственную интуицию и рефлексию пережитого.
«…и предоставляет жене справиться с родами, как знает»: переживание периода родов
Согласно эпистолярным и мемуарным свидетельствам первой половины XIX века, срок предстоящих родов[428] определялся субъективно самими беременными женщинами[429], [430], которые могли ошибаться в своих подсчетах, иногда весьма существенно (вплоть до полутора месяцев), как в сторону сокращения, так и увеличения продолжительности беременности. По словам М. А. Волковой из письма от 29 апреля 1812 года, графиня Соллогуб «жестоко обсчиталась, предполагая, что родит в конце марта»[431]. О том же, что «Соллогуб родила сына», московская барышня поведала петербургской подруге только 18 мая[432]. Иногда роды начинались ранее ожидаемого женщиной срока, причиной чего могли служить либо также ошибка в хронологии[433], либо, по утверждению мемуаристки, воздействие внешних факторов, условно «стрессовая ситуация». В последнем случае речь идет о так называемых преждевременных родах, описанных, например, А. Г. Достоевской применительно к обстоятельствам собственного рождения: «А между тем моя матушка, не ожидавшая так скоро предстоявшего ей „события“, вероятно, вследствие усталости и волнения, вдруг почувствовала себя нехорошо и удалилась в свою спальню, послав за необходимою в таких случаях особою»[434]. Судя по словам мемуариста, преждевременные роды могли протекать и без стресса как стремительные:
…мать мгновенно почувствовала приближение родов; акушерка жила очень далеко, и мать чувствовала, что уже некогда было посылать за ней. В таковом критическом положении к счастию мать вспомнила, что в больнице имеется доктор Гавриил Лукьянович Малахов, который по специальности был гинеколог и акушер, она сейчас же послала за ним, и только что он явился, как и я появился на свет Божий. Когда часа через полтора возвратился отец, то все было уже покончено и тогда только послали за акушеркой[435].
Критерии определения срока предстоящих родов женской автодокументальной традицией не конкретизировались.
В дворянских семьях обычной практикой были домашние роды[436]. Роды в стенах бесплатных родильных госпиталей, действовавших при созданных в 1764 и 1770 годах в Москве и Санкт-Петербурге воспитательных домах[437], свидетельствовали о незаконнорожденности ребенка. Идея создания таких учреждений была