высказана М. В. Ломоносовым в 1761 годах: «…для сохранения жизни неповинных младенцев надобно бы учредить нарочные богоделенные домы для невозбранного зазорных детей приему, где богоделенные старушки могли бы за ними ходить вместо матерей или бабок…»[438] Однако еще при Петре I возникла идея создать госпиталь для незаконнорожденных младенцев, источником финансирования которого должны были стать так называемые венечные деньги[439] – сбор со вступавших в брак за выдачу венечных памятей. Разумеется, не все «зазорные дети» попадали в воспитательные дома:
Письмо это тебе вручит очень милая и добрая девушка, которую один из твоих друзей неосторожно обрюхатил. ‹…› …дай ей денег, сколько ей понадобится, а потом отправь в Болдино (в мою вотчину, где водятся курицы, петухи и медведи). ‹…› При сем с отеческою нежностью прошу тебя позаботиться о будущем малютке, если то будет мальчик. Отсылать его в Воспитательный дом мне не хочется, а нельзя ли его покамест отдать в какую-нибудь деревню – хоть в Остафьево[440].
Поскольку присутствие рожениц в этих учреждениях было анонимным[441], а «все обстоятелства родильниц[442], принимаемых в родильную Гошпиталь воспитательнаго дома, должны быть сохранены свято в тайности»[443] (о чем сотрудникам давалась «приличная на сей случай инструкция, и в исполнение оной» они приводились «к присяге»[444]), выяснить процент дворянок среди женщин разного социального происхождения, «непозволенным сластолюбием или насильством обременных»[445], рожавших там «зазорных детей»[446], не представляется возможным. Претендующее на реалистичность описание западноевропейской, в частности французской, практики середины XIX века также показывает, что в медицинских учреждениях (la Maternité[447]) рожали, как правило, внебрачных детей («нечаянно родившихся в Париже»[448]) женщины без средств к существованию («После долгих усилий она мне призналась, что ей просто некуда идти, что матери ее нет в Париже, а что он оставил ее – «не по моей вине», прибавила она, заливаясь слезами»[449]).
Тем не менее сама по себе доместикация родов, формально подтверждавшая статус законнорожденности будущего ребенка и означавшая символическую включенность его в домашнее, семейное сообщество, еще не гарантировала того, что ребенок не был внебрачным[450]. Жившая в Петербурге англичанка леди Рондо пересказывала приятельнице в письме 1738 года историю, показавшуюся ей «очень необыкновенной»:
Только что у меня была с визитом одна из наших красавиц, жена русского господина, которого Вы знавали в Англии, – м-ра Лопухина. Это одна из фрейлин… Она приезжала отдать мне визит после ее родов. Когда она родила, я при первой же встрече поздравила ее мужа с рождением сына и спросила, каково самочувствие супруги. Он ответил по-английски: «Почему Вы спрашиваете меня? Спросите графа Левенвольде, он знает лучше». Увидев, что я совершенно озадачена его словами, добавил: «Да весь свет знает, что это правда, и это меня ничуть не волнует. Мы были вынуждены пожениться по желанию Петра Великого…»[451]
Скорее всего, этот эпизод, «смутивший» и удививший иностранку, который она «не могла обойти молчанием», – единичное или редкое явление, характеризующее сексуальное и репродуктивное поведение придворной светской женщины, выданной замуж против собственного желания по настоянию императора, «ненавидевшей» мужа и, вместе с тем, имевшей «связь с человеком, который ей нравился». Причем на самом деле Лопухина испытывала глубокую и устойчивую эмоциональную привязанность к своему избраннику, поскольку, как подчеркивала леди Рондо, «она и ее любовник, если он действительно таковым является, очень постоянны в своем сильном и взаимном чувстве на протяжении многих лет»[452]. В отличие от других дворянок, провинциальных жительниц, также вынужденных при вступлении в брак подчиниться чужому (мужскому) волеизъявлению и потом так никогда и не испытывавших подлинных чувств, Лопухиной все-таки посчастливилось реализовать собственный эмоциональный и даже (!) репродуктивный (неотказ от ребенка) выбор. При этом особенно показательно лояльное отношение к этой ситуации ее мужа, который сам оказался в позиции депривированного, лишенного императором права на матримониальный выбор:
Мы были вынуждены пожениться по желанию Петра Великого. В то время я знал, что она ненавидит меня, а сам я был к ней совершенно равнодушен, хотя она красива. Я не могу ни любить ее, ни ненавидеть и теперь по-прежнему равнодушен к ней. Так почему же я должен расстраиваться из‐за ее связи с человеком, который ей нравится, тем более что, надо отдать ей должное, она ведет себя настолько благопристойно, насколько позволяет положение[453].
Для дворянской культуры нехарактерна маргинальность пространства родов, фиксируемая в народных традициях. Хотя все-таки можно встретить свидетельство и вынужденных родов в бане. Так, мемуаристка Е.‐А. В. Смирная, урожденная княжна Вяземская (1771 – после 1850), сообщала о необычном месте своего появления на свет:
Я родилась в селе Кудаеве, подмосковной отца моего, князя Вяземскаго, которое принадлежит нынеча (1850 г.) внуку его, князю Алексию Вяземскому. Родилась я в последний год чумы (1771 г.) при большом собрании родства.
Дед мой Земской, отец моей матери, со всем семейством, с дочерьми замужними и девицами, переехал из Москвы в Кудаево избежать опасности. ‹…›
Дом хоша был очень большой, но по количеству гостей, хозяевам не было места, так что мой отец и мать, соблюдая старинное гостеприимство, перешли жить в баню, довольно пространную, где я и родилась…[454]
Обычно же роды происходили в привычной для женщины-дворянки обстановке, в спальне[455], которая к концу XVIII века становилась одним из атрибутов индивидуализации быта, интимизации, обособления частного пространства[456]. Тем самым роды интегрировались в пространство женской повседневности. Можно говорить о существовании в дворянской среде обычая рожать первого ребенка в доме своих родителей[457] либо, в случае их смерти или удаленности местонахождения, в доме родителей мужа[458]. Ко времени предполагаемых родов дворянки в сопровождении мужей направлялись в родовые имения предков под опеку ближайших родственниц и свойственниц – матерей[459], свекровей.
Женское окружение рожениц – неизменный атрибут родов в дворянских семьях. Матери[460], тетки, свекрови и их сестры оказывались рядом с ними накануне родин, поддерживали своим присутствием, участием, наверняка обсуждением пережитого самими опыта. Княгиня Е. Р. Дашкова вспоминала: «Свекровь моя и сестра ея, княгиня Гагарина, помагавшая мнѣ при первыхъ родахъ, каждый вечеръ собирались вмѣстѣ съ акушеркой въ мою комнату и съ часу на часъ ожидали моего разрѣшенія…»[461] Роды происходили не только при участии профессиональных акушерок, а иногда и врачей-акушеров[462], но и в присутствии женщин из ближайшего окружения роженицы. Важно отметить, что эти женщины как раз относились к поколению вышедших из репродуктивного возраста. Один из примеров – описание вторых родов той же Е. Р. Дашковой в московском доме свекрови:
…я пришла в сознание вследствие жестоких схваток. Я послала за свекровью, которая приказала себя разбудить в случае надобности. Было одиннадцать часов вечера, когда княгиня-мать и ее сестра пришли ко мне. Не прошло и часу, как я родила сына Михаила. Когда моя свекровь на минуту отошла от меня, я велела своей горничной послать старика к мужу, чтобы возвестить ему, что я благополучно разрешилась от бремени сыном[463].
Сестры, принадлежавшие к одной с роженицей возрастной категории, приезжали в родовую усадьбу уже на крестины[464]. Также одной из существенных особенностей, отличавшей дворянскую культуру от прочих традиций, было отсутствие запрета на присутствие при родах матери и, вообще, обсуждение с ней тем, касавшихся репродуктивной сферы: регул, беременности, родов. Однако в придворной среде, где дворянки оказывались вне семейного круга, им приходилось рассчитывать на сочувствие и содействие в родах не старших родственниц и свойственниц, а подруг и приятельниц репродуктивного возраста. В порядке вещей была взаимная помощь при родах женщин одной и той же возрастной категории:
Толстая также была беременна и должна была родить раньше меня. Она родила сына, и, несмотря на мое нездоровье, я отправилась к ней и ухаживала за ней некоторое время. Как только она оправилась, она приехала ко мне и присутствовала при родах, окончившихся очень удачно и бывших 22 ноября (1795 года. –